Червяк

Большая рыбина спит в воде, возле наполовину затопленного ржавого колеса. Я тихонько засовываю руку в воду и касаюсь плавника: рыба спит. Рядом вьется черный волос -длинный и тонкий червяк.
Я хватаю палку и луплю по воде. Сверкающие брызги летят во все стороны. Никогда не купайтесь ночью, особенно в речках с родниковой водой!
Мой брат Иван ни разу не видел черный волос. Не видит его и все! Я хватал брата за шкирку и тыкал лицом в воду, туда, где извивался волос. Иван рассеянно хлопал ресницами и думал, что я издеваюсь. Сестра видела волос только один раз, с тех пор боится умываться на речке. Бабушка не боится, но иногда задумчиво говорит:
– Сегодня мыла посуду, волос вился около колеса.
Брат испуганно смотрит на бабушку, но ничего не говорит. Однажды целый день просидел на реке, разглядывая воду через водолазную маску, но ничего не увидел.
Я решил поймать червяка и показать брату. Осторожно завел банку в воду, медленно подвел. Я боялся коснуться червяка рукой. Червяк заплыл в ловушку. На просвет волос казался то совсем невидимым, то заполнял все пространство внутри банки. Иногда волос переставал виться и оседал на дно. Держать банку с червяком в руках было неприятно.
Брат сидел на скамейке и читал книжку. Я поставил банку и сказал:
– Смотри.
Иван осторожно присел на корточки. Некоторое время смотрел, а потом заявил:
– Да нет тут ничего!
– Вот же он!
В глазах брата появились слезы – он действительно ничего не видел.
Я сорвал травинку и опустил в воду. Попытался зацепить волос и вытащить наружу. Но травинка прошла сквозь петлю, словно червяка никакого и не было. Попробовал еще, но тщетно. Я испугался, тем более Иван вдруг закричал:
– У тебя волосы закручиваются!
Я коснулся волос и ощутил какие-то колечки. У меня они сроду не вились.
– Это ветер, – сказал я неуверенно.
Червяк в банке все так же извивался. Братец его не видел. Почему он не видит то, что вижу я?
Бабушка шла с мусорным ведром к помойке. На обратном пути подняла очки на лоб и заглянула в банку.
– Унесите его! Слышите? И банку выкиньте.
– Я не вижу червя, – промямлил брат.
– Нечего там смотреть.
Я взял банку и пошел на реку. Поставил банку в траву, а сам сел на маленькую скамеечку, которую сделал мой троюродный дед, чтобы ставить бритвенные принадлежности и мыло. Вытащил из кармана сигарету и закурил. Югославский “Седеф”, восемьдесят копеек пачка. Нам с братом курево не продавали – приходилось постоянно просить комбайнеров, забегавших в магазин за водкой.
Я курил и думал о черном волосе. Почему братец не видит? Может, со зрением чего-нибудь? Надо будет вырвать из сестры длинную волосину и кинуть в воду. Если все равно не разглядит, тогда ясно: надо очки заказывать.
По берегу реки шел старик из нашей деревни. Звать Емеля, а по отчеству никто никогда не называл. Говорят, Емелю в молодости лягнула лошадь и он стал дурачком. Но мы ничего такого не замечали.
– Угости сигареткой, – сказал Емеля, сбивая глину с сапога.
Я протянул пачку. Старик поставил канистру, закурил. Про Емелю говорили, что он пишет стихи, а прямо в хате стоит большой камень. По ночам Емеля сидит на камне, курит и пьет чай. Или не чай. Емеля увидел банку, нагнулся, посмотрел. Потом вылил в реку.
– Не надо их ловить.
– Да Ивану хотел показать, не видит он нихрена. Надо очки заказывать.
– Не видит волос? – спросил Емеля.
– Сколько раз показывал – бестолку.
Емеля выбросил окурок, подхватил канистру, и сказал:
– Если человек не видит черный волос, значит, он уже внутри.
Я похолодел от страха.
Неужели братец где-то подхватил червя? Бабушка рассказывала, что волос может присосаться и заползти в человека, поэтому купаться надо осторожно, а посуду мыть в перчатках.
Когда я вернулся домой, Иван сидел на скамейке в обнимку со своим магнитофоном.
Он любит музыку из кинофильма “Горбун”, а других кассет у него нет. Слушает и слушает ежедневно, как дурак, а волоса не видит.
Иван младше меня на год, но ниже на целую голову. Лицо постоянно бледное, как будто обожрался залепух. Еще братец никогда не веселится. Не прыгает по траве, не делает дымовушки, не заряжает велосипедный насос водой. Иногда хочется пнуть его разок, чтобы как-то ожил.
Иван снял наушники и вопросительно на меня посмотрел.
– Слышь, возможно, в тебе живет черный волос.
– Как это? – прохрипел братец.
Не может Иван сразу четко говорить: сопли у него во рту или горло пересыхает, шут разберет.
– Почему, все видят червя? Бабка видит, сестра, все видят.
Поморщившись, я вырвал из своей головы волосок и сунул Ивану под нос.
– Видишь?
– Вижу.
– Какого цвета?
– Черный, точнее, наверное, не совсем. Сероватый, что ли.
– Тогда почему, человеческий волос видишь, а из реки – нет? У тебя зрение в порядке, понял?
– И что?
– Осел ты, вот что.
Братец вцепился в магнитофон так, что пальцы побелели.
– Но пока не волнуйся. Живешь и живи себе. Я сам хочу понять. Емеля сказал, что человек, который не видит черный волос, не видит его потому, что он уже внутри. Но Емелю лошадь лягнула…
Я покрутил у виска.
– Надо это учитывать.
Братец тупо уставился в палисадник, где рылась пыльная курица.
– Он стихи пишет, а такие люди в фантазии верят. Ходит и сам не понимает, чего говорит.
– Я не вижу червя, – горестно сказал Иван.
– И чего?
– Ты веришь, что во мне червь? Я же не купался никогда, а в реку только в сапогах.
– Воду носил? Носил. Воду зачерпывал? Зачерпывал. Вот он и впился. Еще камни, помнишь, швыряли? В листья плывущие?
– Что делать?
– Ничего не надо делать. Просто теперь понятно, почему не видишь червя.
– Бабушка говорила, что волос может опутать сердце и тогда человек умрет.
– Что-то не слыхал я такого, – удивился я. – Мне она ничего такого не рассказывала.
– Тебя тогда не было. Ты за молоком ходил, с теткой. На станцию.
– Расспрашивал бабушку про черный волос?
– Да.
– Зачем?
– Я тоже хочу увидеть волос.
– Да брось ты, – махнул я рукой, – червяков дождевых видел? Такой же, только черный и тонкий. Как волос. И вьется так, вьется.
Ночью брат тяжело возился на своей кровати. Я уже было заснул, как услышал шум.
– Чего ты там? – спросил я в темноту.
– Боюсь.
– Черного волоса?
– Да.
– Включи магнитофон, надень наушники, послушай музыку из кинофильма ‘Горбун’.
– Под музыку еще страшнее.
– От такой музыки неудивительно.
– Другой нет.
– Тогда выключи магнитофон и думай о космосе, – посоветовал я и заснул.
Когда я проснулся, Иван еще спал. Бабушка выставила два пустых ведра на лужайку. Вздохнув, я поплелся на речку за водой. Сел на столик, закурил “Седеф”. Сейчас мне казалось, что никакого волоса не существует. Но если и существует, то никакой он не злобный волос, а просто тонкий червяк, который живет в воде. Червяков едят рыбы.
Когда я притащил воду на кухню, братец еще дрых.
– Буди его, сестру зови с огорода, картошка уже закипела, – сказала бабушка
Я толкнул Ивана в бок и пошел за сестрой.
Она бродила между грядок и рвала лук.
– Есть пойдем!
– Иду.
Братец не вставал. Я потряс его за плечо. Иван проснулся, посмотрел на меня и отвернулся. Глаза у него были красные.
– Чего он? – спросила бабушка.
– Волоса боится, – ответил я. – Ты рассказала ему, что волос может опутать сердце?
– Я просто пошутила, чтоб отстал. Прилип как пиявка: “а что”, “а чего”?
– Он думает, что волос у него внутри. Я тоже склоняюсь к этой мысли. А ты шутишь.
– Кто в нем есть? – изумленно спросила бабушка, – я, гляжу, вы тут совсем одичали. Завтра же напишу родителям. Придумают дерьмо какое-то, а потом ходят, боятся.
– Есть основания полагать, – неожиданно научно выразился я, – что черный волос – это серьезно.
– Волоснезно! – рассердилась бабушка. – Пусть спит, если спать хочет. Садитесь есть.
Мы молча съели картошку с грибами, и выпили толокно с молоком.
После завтрака сестра сложила посуду в таз, чтобы нести на реку.
Я увязался за ней.
Сестра намыливала тарелки хозяйственным мылом и полоскала в воде.
– Не боишься, – сказал я, закуривая сигарету, – что черный волос вопьется тебе в палец?
Сестра бросила тарелку в воду и отдернула руки. Тарелку тотчас понесло течение.
– Обязательно сейчас вспоминать? Теперь сам лови!
Я подскочил к берегу, выловил тарелку, пожил в таз.
– Брось сигарету. Все родителям расскажу.
– Не думай о мелочах, – сказал я. – Я так, ради интереса.
– Ради интереса тебя надо по губам бить, – сестра потянулась за новой тарелкой и вдруг взвизгнула, села в траву и уставилась в тарелку, которую я только что выловил. В тарелке было немного воды и больше ничего.
– Черный волос, – прошептала сестра.
– Где?
– В тарелке! Слепой, что ли?
– Нет там ничего.
– Да вот он, вот!
Я посмотрел на руки. Между мизинцем и безымянным пальцем виднелась красная точка.
– Он во мне, – прошептал я испуганно. – Черный волос. Вот, гляди. Сюда впился.
Сестра глянула на мою руку:
– Это укус комара. Выкинь сигарету, все провонял уже.
Я бросил окурок в траву и пошел наверх, к дому. Значит, прав Емеля. Что со мной будет?
Что будет с нами?
Иван не спал, смотрел в потолок.
– Я теперь тоже не вижу. Сюда впился.
Братец посмотрел на красную точку, кивнул, и опять уставился вверх.
Подошла бабушка.
– Заболел, что ли? Гляди-ка. Температура! Долазились? Здесь вам не город, скорую не дозовешься!
– Это волос, – сказал я, – он тоже во мне.
– Еще скажешь про волос, – зашипела бабушка, – пеняй на себя!
Вечером братцу стало совсем плохо, он даже бредил:
– Черный волос, волос, черный волос.
– Собирайся, пойдем на станцию, – сказала бабушка. – Надо звонить в скорую. Это не простуда. Парацетамол не помогает. Не знаю, что с ним такое.
– Один пойду, – сказал я. – Ты медленно ходишь, только лишняя обуза.
– Одного не пущу. Мало мне одного с температурой, чтоб еще и ты заблудился? Вгоните в меня в гроб.
– Сто раз ходил и не заблудился.
– С сестрой иди.
– Она ходит как утка, – взмолился я, – один дойду. В лесу паутина, будет кричать всю дорогу.
– То волосы, то паутина. Всего боятся. А как хулиганить – герои. У бабки под юбкой. Ступай один. Говори, что очень плохо. Очень! Слышишь? Чтоб выезжали немедленно.
– Слышу, – буркнул я, вскакивая в резиновые сапоги.
Шел быстро, наперерез через поле, потом лес, потом опять поле.
Когда я добрался до поселка, уже стемнело. Телефон был только у дежурных на станции. Худая тетка сразу взялась накручивать диск, когда я выпалил пугающую информацию о состоянии брата.
– Тридцать километров от города по трассе, потом до вас три. Минут через сорок, не раньше, – сказала тетка. – Но может и через три часа приехать. К вам еще по грунтовке, как бы в ручьях не завязли. Вызывали тут в Архаровку. Еще бы на час задержались, хана бы больному, а так он только по дороге умер.
Домой я шел не торопясь. Выкурил три сигареты подряд – закружилась голова. Около самой деревни заметил огонек. Под липой за столом сидел Емеля, курил свой вонючий ‘Беломор’. Рядом паслась его единственная овца.
Я подошел.
– Ну что? – спросил Емеля.
– За скорой ходил.
– Ивашке?
– Откуда знаете?
– Он же не видел черный волос.
– Я уже тоже не вижу.
– Был у нас в деревне случай во время войны. Полицай у нас тут завелся, Обрубком кликали. Пошел как-то побриться на реку.
– И что? – спросил я со страхом.
– Умер, – коротко ответил Емеля. – Тоже червяк впился. Но ты не волнуйся, его партизаны шлепнули, из винтовки. А вот в шестидесятых годах один водитель слил в реку аммиак. Рыбы тогда много подохло. Через месяц сам же приехал ловить саком мелюзгу. Не здесь, не у нас, а выше по течению. Подхватил червяка. Чах, болел. Но бабка одна вылечила.
– Что за бабка? – спросил я с надеждой.
– Лосиха. Не знаешь, что ли? На том конце деревни живет. Природа Лосиху любит, травами всякими одаривает, знаниями.
– Знаю.
– Действуй тогда.
Емеля отвязал овцу от липы и повел за собой.
Лосиха жила в маленьком домике с несоразмерно огромным крыльцом. Я постучался.
Заскрипела дверь. Выглянула сморщенная старушка. Лосиху я видал-то раза два или три, да и то издалека.
– Чего тебе?
– Я насчет червей.
– Рыбак, что ли?
– Не, насчет волоса. Черного. Поговорить.
– Заходи.
На крыльце стоял огромный овальный стол и продавленное кресло. Бабка угнездилась в кресле и указала мне на табуретку в углу. Я присел.
– Говори.
– В меня сегодня волос проник. А в брата уже давно. Ему скорую вызвали. Бред, температура.
– Ну-ка, поди.
Я подошел.
Бабка вытащила из кармана кофты очки.
– В глаз твой глянуть хочу.
Я подошел ближе и приблизил к бабке лицо.
– Ну, есть в тебе черный волос. Ты кто, собственно?
– Человек! – сказал я с вызовом.
– Да я не про то. Спрашиваю, что ты за птица.
– Антоновский, – сказал я.
– Знаю, что Антоновский. На лето к Марье Петровне. Внук еёный. У тебя еще сестра есть.
– И брат.
– И брат, – подтвердила бабка.- Внук ты Тимофею. Ох, Тимофей, Тимофей. Весь ты в него. Не впивался в тебя червяк, всегда был. Испугал ты брата, он и заболел. Твоя вина.
– Как это?
– Речка у нас такая. Быстрая, ключевая. Вихри водяные, камни разноцветные. Чистая вода, все видно. Тебя видно, всех, кто посмотрится. Есть у тебя в душе червячок? Отразится там. Начнет извиваться, да все петлями, петлями.
– Емеля сказал, что тот, у кого червяк внутри – не видит его снаружи.
– Правильно говорит. У кого червя вокруг сердца обвился, тот и не видит. Вода же душу отражает, не сердце.
– Чем я брата испугал?
– Червяком своим окаянным. Когда пытаешься в других червя усмотреть, негодяем становишься. Как там пословица-то? Про бревно и соринку. То-то и оно. Заставил Ивана болеть, а болен сам. Скорая не поможет. Волос сердце твое опутал.
– Что можно сделать? – спросил я испуганно.
– Что же тут сделаешь…
– Лекарство какое-нибудь дадите?
– Нет никакого лекарства от гнили сердечной. Ступай. И больше не приходи.
Я побрел домой, пытаясь осмыслить сказанное Лосихой и Емелей. Кто в чем виноват? Причем тут вода? Что там отражается? Река такая, а червяк сякой. Скорее всего, Лосиха тоже дура.
Возле дома стояла скорая. Я зашел в комнату. Врач с медсестрой чинно попивали чаек за столом. Бабушка подкладывала пирожки.
– Как дела? – спросил я.
– Все нормально. Живет в реке червячок, чего он вам? Питается тем, что в глине найдет. Бактерии там, микроорганизмы. Пришлось ввести немного успокоительного. Тридцать часов не спать, каково? Не буди его.
– Завтра будет как огурчик, – сказала медсестра.
– Я тоже болен. Меня тоже надо лечить, – выпалил я.
– Я тебя полечу, – сказала бабушка. – Полено вон то возьму и полечу.
Врач с медсестрой засмеялись.
– Вы врачи или кто? – пробубнил я.
Медики еще сильнее захохотали.
Бабушка им водки, что ли, плеснула?
На следующее утро мы сидели с братцем на скамейке. Он тряс головой, щурился на яркое солнце. Улыбался.
– Знаешь, чего мне Лосиха наговорила?
– Чего?
Я наморщил лоб, но ничего почему-то вспомнить не смог.
– Да пес с ней, с Лосихой этой.
Подул свежий ветер, и мы пошли на речку, швырять камни в плавающие листья.

1998