Гвоздик

Наташка вытащила из планшета лист бумаги и села на кочку.
– Осмотри сопло, а я сделаю наброски.
Я подошел к ракете. Сопло было похоже на стаканчик для карандашей.
Я поднес карманный дозиметр и увидел, как побежали цифры, сигнализируя о повышенной радиоактивности. Обычный фон около пятнадцати микрорентген, а здесь восемнадцать.
– Немного повышено! – крикнул я.
– Думаешь, ядерное топливо?
Я ничего не думал.
В скоплениях пыли всегда так. Ракета тут пятьдесят лет валяется. У меня даже фотография есть: молодой улыбающийся отец стоит возле ракеты, а рядом лукошко с грибами. Тогда это были еще другие грибы: белые, подберезовики, опята.
– Не знаю, Наташа, какое было топливо.
Я подошел и посмотрел, что она нарисовала.
– А откуда ты знаешь, что там, внутри?
У девушки дрогнули плечи, но она продолжила рисовать.
Внутри ракеты ничего нет. Да и вообще это не ракета. Мне так дед говорил, дескать, определенного вида конструкция, широта такая-то, долгота такая-то, вероятно, не совсем ракета. Или вовсе не ракета. Тогда уже придумали сироп, но не поняли, зачем.
– Все, закончила.
– Данные радиометрического контроля будем заносить в таблицу?
– Знаешь, Ваня… Ведь мы каждый день заносили, однако, цифры никогда не менялись.
– Все равно надо. А после на собрание пойдем. Иначе, придется вечером толкаться.
Наташка кивнула и поднялась с кочки.

Возле сельсовета сидели люди, ожидая, когда придет унтер-грибовик. Это мы с Наташей так его называем. На самом деле, обычный лейтенант из райцентра.
Мы сели на свободную лавочку.
Напротив нас, на ржавом стенде с тонкими кривыми ножками висел плакат, на котором был изображен мужик с неприятным лицом. Он наступал ногой в кирзовом сапоге на беззащитный розовый гриб. Чуть ниже было написано: “Ликуд”.
Правящая партия “Ликуд”? Только где правящая? И главное, зачем?
На соседней лавке разговаривали старушки:
– Увидел валуй – так и волнушка рядом.
– Никогда такого не слыхала. А вот время для сбора сейчас самое хорошее. Август!
– С июля по октябрь волнушка растет, – подал голос косматый дед с лавки напротив. – Такой у нее сезон. Но в августе… В августе волнушка особая. Сочная.
Пришел унтер-грибовик. В правой руке у него была папка с ведомостями, а в левой большой оранжевый термос.
У дверей образовалась небольшая очередь.
Пропускали по одному, привычная процедура: предъявляешь сезонный наряд, получаешь стаканчик, пьешь сироп под пристальным взглядом лейтенанта, расписываешься. Затем можно пройти в помещение и сесть на свободный стул. Сегодня сироп был невкусный, в райцентре опять экономят сахар.
Наконец, все расселись по местам.
Унтер-грибовик стал зачитывать наши фамилии по алфавиту. Полагалось встать и ответить, сколько и чего за сутки сделано.
– Рябушкин!
– Произведены замеры радиоактивности, – доложил я.
– Замеры? – строго переспросил лейтенант.
– Так точно, замеры. На объекте типа “ракета”.
– По грибам что?
– Осуществлен сбор волнушек. Сырье сдано в приемку.
– Сколько?
– Пять семьсот.
Унтер-грибовик кивнул. Пять кило – минимум.
– Следующий.
Каждый докладывал о своих успехах, но лейтенант помечал только выполнение нормы.
Когда с опросом было покончено, унтер-грибовик встал, поправил ремень, вытянул из картонной папки лист бумаги, бегло ознакомился с содержимым, затем спрятал документ обратно.
– Селяне! План по сбору вам известен, но качество волнушек оставляет желать лучшего. Нередки случаи сдачи червивого материала. Именно сдачи, а не естественной убыли в местах хранения. Если кто-то вредит, хотелось бы разобраться. Вы кого обманываете? Меня? Руководство райцентра?
Я знал, кто сдает некачественные волнушки. И вскочил с места.
– Фома сдает. Он сам хвастался, мол, быстрее наберу, скорее освобожусь. Я как-то в его корзину глянул, а там половина дряблых!
Я повернулся и указал пальцем на коренастого колхозника с пропитым лицом, сидевшего у стены.
– Это правда, Фома? – строго спросил лейтенант.
– Правда, – прохрипел тот.
– Завтра явишься в сельсовет к шести утра. С документами.
– Есть.
– Поработаешь на сортировочке.
На сортировку свозили провинившихся селян. Знающие люди говорили, что оттуда возвращаются сами не свои. Могут воткнуть в собственную руку нож, или выпить керосин вместо чая. Слишком уже высока концентрация грибных паров в производственных помещениях.

После собрания мы с Наташкой взяли по общественной корзине и отправились в лес.
В первом же перелеске девушка прижала меня к березе и вцепилась в воротник.
– Фома – псих!
– Мне на его психику наплевать. Пусть честно трудится. Не рви рубашку. Давай лучше… Я обнял Наташку и стал тянуть к себе. Однако девушка ударила меня корзинкой по голове.
– Ты за грибами или куда?
– За грибами?
– Я тут одно место знаю, наберем волнушек за час. А Фому ты правильно сдал, но вот не знаю…
– Да пошел он в жопу.
Набрали быстро. Сдав корзины в окошко приемки и продиктовав фамилии, мы разошлись по домам.

Сестра Валя была дома, сидела на кухне, чистила картошку, и одновременно читала “Семейную биологию”.
– Оказывается, – без приветствий начала сестра, – еще двадцать лет назад страх являлся чувством, препятствующим образованию семей. Люди боялись не только финансовых тягот, но и друг друга. Стрессы в первый год семейной жизни носили хоть и скрытый, но разрушающий характер, который затем сказывался на здоровье малышей. Рождались депрессивные дети. И только с открытием уникальных свойств волнушек проблема была ликвидирована.
– И что теперь? Замуж собралась?
– Ничего. Вон, омлет на сковородке.
Я сел за омлет, а когда съел его, спросил:
– Скажи, ракета на Заклятом лугу, она откуда взялась?
– Прилетела.
– А откуда она прилетела?
– Никто не знает, – вздохнула сестра. – Это давно было.
В чем и дело, что давно. Строили, летали. А вот теперь почему-то “осуществляем замеры радиоактивности”. Мне двадцать пять. Из них три года хожу с дозиметром вокруг поселка и замеряю излучение объектов невнятной природы. А Наташка зарисовывает, чертит схемы. Схемы того, чего нет. Все это знают, но никому нет дела. У каждого своя работа, зачастую не менее глупая.
В восемь часов пришли взволнованные родители с вечернего собрания.
– На прошлой неделе селом сдано пять тонн волнушек. Одна с гаком – червивая. Это что, все Фома гадил? – возмущалась мама.
– Наверное, не только он. Да, Ваня? Или теперь уже Павлик?
Отец подмигнул мне и ушел на кухню.
Он там всегда пьет чай после работы. А мама ложится на кровать и отдыхает полчаса. А потом с Валей готовит ужин.
За едой о проблемах села не говорили. Обсуждали тлю на яблонях и сгнивший угол угольного сарая.
Я уже лег спать, когда мама подошла ко мне.
– Вань, а Вань. Ты на улицу до утра не выходи, ладно? Что этот Фома? Темный человек.
– Мам, да ты что?
– А ничего. Не выходи.
Я лежал и думал. Чем старше человек, тем меньше на него действует сироп. До тридцати пяти лет полагается пятьдесят миллилитров, после – семьдесят. Стаканчики даже цветом различаются. Белые и розовые. Каждый знает, какой ему брать.
Унтер-грибовиков присылают из райцентра и каждые три месяца меняют, чтобы не было злоупотреблений. Я слышал, что сотрудникам контроля не нужен сироп. Им вшивают в мягкие ткани кассету из миниатюрных ампул, которые рассасываются по очереди. Одной такой кассеты хватает на три месяца. Затем сотрудников вызывают, заряжают заново, и выдают путевку на другое место службы.

Под утро мне приснилась большая розовая волнушка. Она была похожа на атомный взрыв: расширяющаяся кверху ножка, завернутый пушистый край…
На часах было семь. Пора на работу.
Я зашел за Наташкой. Она долго не открывала, вышла заспанная.
– Чего ты сонная? Сегодня нам к Дохлому ручью шагать, сапоги надень! И просыпайся, давай, просыпайся! Погляди, какое солнышко!
Солнышко и вправду было хорошее, лучи от него расходились по всем сторонам, совсем как на плакате “Волнушка – национальный гриб России”, где вместо светила была изображена волнушка и радующиеся люди: молодая мама с младенцем, загорелый отец, и старушка с граблями.
– Угу. Сейчас.
У Дохлого ручья валялся другой важный артефакт, за которым мы наблюдали. Обугленный шар диаметром полтора метра, а рядом откинутый люк. Внутри объекта ничего, голая сталь, но каждый раз Наташка зачем-то рисовала ложементы и стальную коробку с маленьким глобусом.
В этом шаре к нам прилетел герой. Бабушка говорит, что он шел по размокшему берегу и махал руками. Затем приехали мотоциклисты, посадили героя в люльку и увезли в райцентр.
Я пошел вокруг шара с дозиметром, а Наташка полезла внутрь с листом бумаги и карандашами. Здесь всегда двадцать один микрорентген. В наряде на работу написано следующее: “Производить замеры радиоактивности с целью фиксации неожиданного скачка”. Получается, скачок может в любой момент произойти. Я не силен в физике, но даже мне непонятно, откуда может взяться этот самый скачок. Все уже отработало и заржавело.
Я заглянул в люк. Наташка ничего не рисовала, а спала, свернувшись уютным калачиком на вогнутом днище. Что же, пусть поспит. До собрания еще время есть.
Я сел на поваленную осину и от нечего делать пролистал Наташкин альбом. Рисовала она хорошо. Один и тот же объект в разных вариациях, где-то рукоятка новая приделана, где-то иллюминатор с занавесками. Интересно, кому она эти рисунки показывает? Впрочем, а кому я показываю данные дозиметрического контроля? Никому.
Через час я разбудил девушку.
– Вставай. Пошли сироп пить!
– А данные в таблицу будем заносить?
– Да пес с ними! Кому они нужны, если не изменяются. Вот будет скачок, тогда запишем.
Мы быстро пошагали к селу.

Вместо скучающих в ожидании людей, мы застали совсем другую картину. Перед сельсоветом стояла толпа, а чуть в стороне был припаркован милицейский “бобик”.
Протолкавшись вперед, мы увидели тело человека, накрытое окровавленной простыней.
– Что случилось? – спросила Наташка у полного круглолицего мужика.
– Фома лейтенанта убил. Из охотничьего ружья. Пришел в шесть утра и выстрелил.
Я осторожно обернулся и увидел, как на меня косятся односельчане.
Из дверей сельсовета вышел незнакомый человек в гражданской одежде.
– Следователь из райцентра, – пояснил круглолицый.
– А Фома где? – спросила Наташка.
– Убежал. В леса подался. А за сиропом завтра придти велено. Двойную норму выдадут.
Наташка схватила меня за руку и потащила из толпы.
– Тебе спрятаться надо!
– Наташ… Что с ним будет? С Фомой?
– Поймают, посадят. Не это главное. Я всю ночь у твоего дома просидела. Боялась, что придет отомстить, а он, оказывается, унтера убил.
Я даже головой помотал от удивления. Вот отчего Наташка такая сонная была!
– Сидела всю ночь?
– Сидела.
– Не спала?
– Нет. Фома уже был на сортировке. Пришел оттуда совсем никакой. Второй раз не захочет волнушки месить. Может, он и тебя убить решил? Пойдем ко мне, скорее! У нас дверь толстая.

Мы сидели у Наташки на кухне, пили чай с сухариками, и слушали по радио какого-то писателя:
– Душа нашего человека находится в волнушке: в мякоти шляпки, в стойкой трубчатой ножке, в рассыпанных по гудящей земле спорах. Радиоактивность вызывает в душах слабое свечение, которое можно наблюдать в безлунную ночь. Это свет будущего.
– Наташка, – сказал я, – а ты знаешь, почему вышки сотовой связи красят в красно-белые цвета?
– Не-а.
– А ты подумай. Красный с белым. На шляпках волнушек тоже чередуются кольца: розовое – белое, розовое – белое.
– Точно, Вань.
– Мне один мужик рассказал, радиолюбитель. А другие говорят, что вышки с расчетом на грибы и строили. По всей России. Сотовые телефоны для отвода глаз были придуманы. Когда сеть охватила все леса, произошло то, что произошло.
– А что произошло, Вань?
– Да то, что волнушки сделали из нас роботов, Наташка. Вот ты, например, что рисуешь? А я что меряю? Зачем?
– Так нужно.
– А как нужно? Ну, хотя бы объяснили, зачем нам измерять радиацию. Только ты сама знаешь, наша работа всем по барабану. Сколько собрал грибов? Вот и весь вопрос. Можно ничего не измерять или цифры от балды вписывать.
– Донесут, поедешь на сортировку.
– А кто донесет? Вот ты спала сегодня, ничего не рисовала. И что? А волнушек из года в год все больше и больше. Три года назад норма была три кило в день. В этом – пять. Вышки что-то излучают, отчего грибы растут как бешеные. А мы собираем и едим. А зачем, почему? Кроме идиотских плакатов, никакого обоснования. Что такое “Ликуд”?
– Liquid, дурачина. Жидкость из волнушек. Вывеску какой-то дебил после сортировки рисовал.
– А не партия?
– Бред какой-то несешь.
– А почему тогда мобильники отменили?
Наташка стала задумчиво наматывать на палец прядь волос.
– К нам как-то Ильинична заходила. Попросила два стакана гречи. С моей бабушкой разговорилась. И вот услыхала я такое: если бы не волнушки, не было бы страны. И народа нашего не было бы. Волнушка, это спасение. Я сначала не поняла, а потом подумала, а ведь правда, Вань.
– Почему спасение? От чего? От сотового излучения?
– От страха. Чтобы не бояться. Чтобы любить по-настоящему, а не по этому вот сраному телефону. От всей души нашей, стало быть. А что мы ерундой занимаемся, так это временно, Вань. Надо делать свою работу, пусть она и кажется бессмысленной. Мы же не знаем, как она отзовется в будущем. Может, летать будем, как раньше! Самолеты, лодки, паровозы.
В сенях затопали.
– Мама пришла! – вскочила Наташка. – Пообедаешь с нами? Суп луковый, с картошкой. Рис вчерашний, вареный.
– Не откажусь.
– Тогда режь хлеб. Сейчас я тебе доску дам.
Наташкина мама, пожилая грузная женщина с добродушным лицом, зашла на кухню.
– Здравствуйте, молодые люди.
– Здравствуйте, – вежливо ответил я.
– А Фома-то, Фома? Слыхали?
– Лейтенанта убил, – сказала Наташка. – Мы утром там были.
– Убить-то убил, а вот и самого его прикончили. Полчаса назад. У реки сидел. Милицию увидал и кинулся вплавь, на другой берег. А милиция из автомата начала стрелять. Потонул вместе с пулею.
Я почувствовал, будто изнутри меня начал разогреваться ядерный реактор. Кровь прилила к ушам, стало душно.
Я отложил нож и встал.
– Извините. Я пойду, Наташа.
Я выбежал в сени, надел сапоги, и выскочил из дома. Внутри плескался сироп из волнушек. По моей вине Фома убил лейтенанта, а милиция – Фому.
Гребаный Ликуд!

Домой заходить не стал.
Спустился к баньке, скинул крючок с двери, протиснулся внутрь. Пахло мылом и березовыми вениками.
Я сел на лавку и обхватил голову руками. Не дано волнушке изменить суть человеческую. Слишком много в нас всего намешано. Простого и сложного, сложного и простого. Кольцами.
Я опустился на бревенчатый пол и лег. Снизу, сквозь щели, тянуло студеным воздухом. И тут меня словно прорвало. Не знаю, что это было, от холодного потока или отчего-то другого, но у меня потекло сразу отовсюду. Из глаз, из носа, изо рта. Я перевалился на бок, сдавил голову руками и прижал колени к подбородку.
Мне захотелось скорчиться еще сильнее, чтобы лопнул позвоночник, чтобы колени оказались на месте макушки, чтобы они выдавили из головы разум. Волнушки. Они сделали меня роботом-терминатором. И мы все тут друг друга скоро поубиваем.
На прошлой неделе отец выводил из организма радионуклиды и где-то здесь спрятал бутылку с водкой.
Я пошарил под полоком. Так и есть. Тряпка, а под ней сосуд. И стаканчики там же, да не простые, из-под сиропа. Один розовый, а другой белый. Я знал, что папа никогда бы не украл служебную посуду, возможно, он дружил с тем самым лейтенантом, которого я замочил руками Фомы.
Опять меня согнуло от омерзения. Чтобы я еще хоть раз был честным! Чтобы им быть – надо силу воли иметь. А не можешь справиться – ври. И я буду врать. Я не буду больше ничего мерить, я буду выдумывать цифры. И пусть меня отправят на сортировку. Чем служить этим грибам.
По привычке выбрал белый стакан. Налил до самых краев, выпил, и сразу наполнил еще. До полного нуля! Чтобы, значит, дряблый мозг. Сдайте, пожалуйста, на переработку!
На голодный желудок меня развезло как старую волнушку под сапогом тракториста. Я совершенно обалдел и тупо разглядывал печное жерло. Туда бы залезть, спрятаться, и там жить. Чтобы никто больше меня не трогал.
И тут кто-то яростно распахнул дверь.
На пороге стояла Наташка и тяжело дышала. В руках – корзина. Я сообразил, что она, как всегда после обеда, ходила с мамой за волнушками.
– Когда ты убежал, я подумала, что тебе надо побыть одному. А потом испугалась, что ты это, ну…
Наташка перевела взгляд на балку, где висели веники.
Я глянул туда же, и меня чуть не вырвало.
– Вань, прекрати! Ты импульсивный, вперед выскочил. Я сама бы Фому заложила. Козел он, если честно. Знаешь, почему его на сортировку в первый раз послали?
– Неважно. Это Ликуд все делает. Роботы. Мы – роботы.
– Дурачок ты, Вань. Сироп для другого нужен. Мы ведь не просто так его пьем.
– А ради чего?
– Ради любви ко всему, что нас окружает.
Наташка села рядом со мной на пол, а рядом поставила корзину.
– Понимаешь, Вань, вся история нашей страны, это большая полосатая волнушка. Мы нашли в себе силы, чтобы осознать это. Сделать выводы. Стать, наконец…
– Грибами! – выкрикнул я.
– Перестань, Ваня. Ну, какими еще грибами?
– Волнушками. Чтобы вот так сидеть в бане, жрать водку и возить сопли по полу. А они будут жить и радоваться. Станут гуманоидами с розовой кожей. А через некоторое время нас закопают в грядки. На кладбищах.
Я выхватил из корзины большую красивую волнушку, откусил от шляпки бело-розовый кусок, и мстительно проглотил его. Затем опять наполнил стаканчик водкой, хватил, и отполз в угол.

Очнулся утром, когда из маленького оконца вовсю светило солнце. Под головой у меня лежала настоящая подушка. Я вспомнил вчерашний день и отвернулся к стенке. Но спать не хотелось. Хотелось есть.
Я поднялся и вышел из бани. Наташки нигде не было.
Дома сидела Варя и читала “Семейную биологию”.
– У себя не ночевал, водку пил, омлет на сковородке, – сухо констатировала сестра.
Я съел омлет и посмотрел на часы. На работу надо. Замерять. Я попил воды прямо из ведра и засобирался. Как-то же надо жить, прежде чем предпринимать революционные меры и ехать на сортировку. Вот голова перестанет болеть, и подумаю, как быть дальше.
Наташка уже сидела возле ракеты и рисовала.
– Это ты подушку приволокла? – спросил я.
– Я.
– Замерять не буду. Немного повышено. Я это уже головой чувствую.
– Вот, глянь, – сказала Наташка и повернула ко мне планшет.
Я вздрогнул, так как узнал себя. Возле ракеты. В руках у меня была корзинка с грибами. Совсем как на той фотографии с отцом. Только грибы были волнушками. А у отца – белые, подберезовики.
Я подумал, что во времена отцов были свои волнушки, только они разнообразнее маскировались. Возможно, тогда еще нельзя было высовываться, скрытно подготавливали почву для атакующих формирований из числа розово-белых убийц и послушно ложились на сковородки.
Мне не хотелось обижать Наташку.
– Красиво. Ты хорошая художница. А не как этот, который “Ликуд” на плакате написал.
– Это я написала, – сказала Наташка, и отвернулась.
Я обалдело посмотрел на девушку.
– Как это? Ты же сказала, что дебил после сортировки.
– Я и была на сортировке. Потом долго мучилась, прежде чем английский взялась изучать. Он мне помог восстановить нервные клетки.
– А ты не врешь?
– Нет.
– Ты была на сортировке?
– Да.
– Докажи.
Наташка отогнула ухо. Я подбежал и уставился в нужную точку. Обычно всем, кто посетил сортировку, ставили татуировку в виде маленького фиолетового грибочка за ухом. Два раза побывал – два гриба. Ну, а когда три – тогда уже ухо отрубали, чтобы все видели, какой ты урод.
Однако я ничего не увидел. Но услышал Наташкин смех. Она схватила меня за шею и повалила на траву.
– Я пошутила, дурачок. Скажи мне, почему тебя все время волнует какая-то фигня? Кто кого убил, если это сделал не ты? Кто и зачем построил вышки? Отменил телефоны? Кто и зачем делает сироп? Зачем измерять радиацию? Думаешь, в другом мире не будет ничего глупого или непонятного? Но даже если ты полетишь на Луну, то среди всех ровных кратеров будет один кривой. Или наоборот, они все там будут кривые, а один ровный. Ты перестанешь жить, будешь пить водку, и биться головой об стену непонимания? Может быть, стоит как-то проще?
Я лежал, и мне нечего было ответить. Точнее, если бы я сначала замерял радиацию, а потом пил сироп, если бы все шло как обычно, я нашелся, что сказать. Но смена обстановки, неожиданная близость, бьющиеся в голове сосуды от вчерашнего алкоголя – все это как-то изменило восприятие. Мне хотелось вот так лежать и не думать о каких-то там кратерах. И уж в любом случае, мне не хотелось на сортировку. Не потому, что там плохой воздух, а потому, что мне было бы плохо без семьи, без Наташки, без привычного образа жизни.
Однако я сказал:
– Ты вот предлагаешь ползать, а не летать, да?
– А тебе не нравится вот сейчас ползать со мной по траве?
– Нравится.
– Значит, ты хочешь ползать, но боишься себе в этом признаться? Хочешь, чтобы тебя называли летчиком в то время, когда еще не построены летательные аппараты? Или сразу космонавтом? Или как ты вчера кричал – роботом?
– Раньше-то летали.
– И сейчас летают. Только мало пока. Топлива нет.
– Я слышал такие речи от унтер-грибовика. Мол, главное, что у нас остались волнушки.
– Я же говорила вчера, что волнушки всегда у нас были и будут. А ты кусал их сырыми и ругался. А ведь волнушки, это любовь. Ко всему, что есть вокруг.
– А к тому, чего уже нету?
– Если ты считаешь, что тебе дорого прошлое, почему бы его не любить?
– А я люблю.
– Тогда чем недоволен? У тебя все есть.
– Это ты психологическую пропаганду ведешь. Промываешь мозги. Пользуешься тем, что я плохо учился и не выработал гибкость мышления.
– Если ты говоришь про гибкость мышления, значит, ты достаточно умен, чтобы противостоять мне. Ты хочешь этого?
– Тебе – не хочу. А ты хочешь?
Наташка не ответила и мы, сцепившись посильнее, закатились в самые лопухи.
Слишком много в нас всего намешано. Простого и сложного, сложного и простого. Кольцами, как на волнушке.
А посередине – гвоздик.

2006