Книготрон

– Смотри, – сказал Степа, – вот, привезли вчера.
Я уставился на квадратный сундук с кнопочками, рычажками и регуляторами.
– Отличная штука!
Степан взял с полки книжку, оторвал обложки и сунул бумажный блок в щель.
– Это что, – удивился я, – новый скоростной утилизатор?
– Ты не понимаешь, – щелкнул переключателем Степа, – это новый промышленный стандарт, позволяет из любой книги сделать звук. Причем, не просто звук, а модный, крутой, звук. Вот, например я сейчас вложил туда книгу про Конана, тридцать второй том. Ждем некоторое время, пока сформируются сэмплерные основы…
Я с изумлением смотрел, как ползет стрелка на индикаторе. Наконец, рядом вспыхнула зеленая лампочка.
– Во! – крикнул Степан, – готово! Теперь подключаем к усилителю.
В мониторах грянуло! Я шарахнулся, но устоял. Степа засмеялся и кинулся к аппарату. Его руки ловко забегали по пульту управления. Если сначала был однообразный ритм, то потом его сменили булькающие звуки. Я почувствовал, как мои внутренности бултыхаются в такт.
Я иногда слушаю современную музыку, но тут было что-то вообще несусветное. Физиологическое восприятие частоты и выволакивающий душу надрыв. Степа особо яростно крутанул какую-то ручку и щелкнул красным рубильником. Мерзко запиликало, смешалось с общим кошмаром, мне стало по-настоящему худо. И тут Степка нажал какую-то пада… педаль. Ударило в голову, да так, что я осел на пол.
– Вырубай! – заорал я.
Степан выключил музыку и радостно погладил аппарат.
– А если туда запихать классика, например, Толстого? – спросил я, пытаясь отдышаться, – не пробовал?
– Это мысль, – обрадовался Степан, – только где взять?
– На первом этаже библиотека, – напомнил я.
Мы получили стопку книг, вызвав тихое помешательство у романтичной библиотекарши, потому что брали не шелуху какую, а “нетленку”.
В библиотеке, вместо непременного портрета классика над стойкой, красовался ватманский лист со стихотворением:

Не иди студент за дозой
Обойдись прекрасной прозой

А на двери висел другой стих:

Если сунул в библу рыло
Вытри сопли, выключи мобило

Когда мы забросили книгу Льва Николаевича в недра агрегата, тот долго не подавал признаков жизни.
– Сэмплы двадцатичетырехбитные!
– Дак, – вспомнил я, – семь раз переписывал.
– И все потом пошли в дело! – злобно засмеялся Степа.
Я, из уважения к написавшему кучу букв монстру литературы, промолчал, хотя было очень смешно.
В колонках что-то забубнило, а потом шлепнуло. И затихло.
– И это что? Всё?
Мы помолчали. Аппарат тоже молчал. Степа отвесил губу:
– А зачем писал, тогда?
Степа покрутил какую-то ручку, но кроме ржанья коня аппарат ничего не смог воспроизвести.
– Давай “Вишневый сад” туда, – я протянул томик.
Запихали и “сад”. В колонках захлюпало, потом раздался ноющий, противный звук.
– Ритму надо! – заметил Степа и стал перебирать книги.
– Берешь книгу, а сэмплов фигу, – пошутил я.
Степан торжествующе извлек красный томик.
– Маяковский! – сказал он и засмеялся. – Помнишь, разборки?
Я тоже вспомнил, как наша классная ругала нас за не предусмотренную в комсомольских планах вечеринку, строго вопрошая: “Вы что там делали? Вы там, чем занимались? Маяковского читали, ну? Отвечайте!”.
А потом перестройка – бац! Какой такой Маяковский, вы что, тетенька? Простудились, что ли?
Когда вложили пролетарскую поэзию, дело наладилось. Ритму дали. Ударов сто восемьдесят в минуту. Хук, хук, хук, а потом как шваркнет! Меня опять начало мотать из стороны в сторону.
Ритм был рубленый, как и стихи у Маяковского. Шаг лево, шаг вправо…
Когда нам удалось выключить аппарат, в организме осталось какое-то матросское ощущение, как будто только с корабля сошел.
– Давай еще чего-нибудь! – закричал я. – Шибко музыка плющит!
– Так прозу надо, стихи! – орал обезумевший Степан, вырывая из Маршака корочки с переплетом. Самуэлыч оказался так себе, какое-то дутье в колонках и звуки коньков на льду. Про хоккей он, что ли, писал?
– Давай к Седунчиковой сходим, она вроде как книги читает!
– Правда, что ли? – изумился Степка.
– В натуре! На дискотеки ни ногой, так пусть поможет тем, кто ходит. Даст хорошую литературу на вечер. Это же первейшая обязанность каждого любителя хорошей книги, прочитал – дай другому!
Вечером в зале было полно студентов, а мы со Степкой только-только закончили таскать книги. Седунчикова зажалась, отдала только пятитомник про жатву или про жатку.
Зато Седунчикова навела на мысль поговорить с местными бомжами, у которых она отоваривалась качественной литературой. За тридцать рублей они принесли нам две пачки с книгами. Там было все. Сартр с Борхесом, Маркус какой-то, прочие Карды Скот Олсоны.
Началась дискотека.
Степка закинул в жерло аппарата первую порцию книг. Зашамкало, студенты принялись елозить по залу, отклонять туловища, и всячески вибрировать.
Они еще не поняли, какой хороший аппарат им сочиняет музыку!
А мы колдовали над топкой, решали в каком порядке смешивать книги.
– Давай Сартру эту, а в довесок два Брукса! Догонимся томом Сидни Шелдона, это для эротического настроя, гляди какая красотка!
С обложки мило улыбалась прекрасная блондинка, приставляя между делом огромное ржавое долото к мирно спящему господину во фраке.
В зале одурело задергались, было трудно различить конкретные мотивы литературы в разнообразных вариациях частоты. Мелькают одухотворенные лица, ноги-руки, руки-ноги. Как в фильме про Буратино, когда Карабас-Барабас трясет сундук со своими малахольными куклами.
К концу вечера все выбились из сил: кто-то лежал, кто, прислонившись к стене, стонал от радостного утомления.
Институтская дискотека стала очень популярной. Вход только с книгой.
Родители тоже радуются, отроки идут гулять с духовной пищей в руках.
– Вот дерьмо! – говорят родители, качая головами.
В общем, все довольны.
Только библиотекарша гадить начала. А еще интеллигентка! Поймали с кусачками, пыталась свет вырубить на щите. Стоит вся такая разлохмаченная, чумазая, только ветра не хватает, чтоб волоса гордо развевались.
– Вера Павловна, – говорим, – что вы тут делаете?
– Машинку вашу адскую, – говорит, – уничтожу!
– Народ, – закричал Степка, – к литературе потянулся, а вы!
Тут библиотекарша заплакала, вывернула свои чудаковатые каблуки и побежала по коридору, чисто чучундра, в натуре.
Так и смотрели ей в след, даже засмеяться не смогли.

2000