Колба, колбочка

Я тогда служил на флоте, ходил на большом противолодочном корабле, помню самолет, очередь по правому борту. Кинулся на палубу, толчок, полноги нет. К деревянной долго не мог привыкнуть. Пуля не гайка и не камешек, пуля это пуля.
– Дед – деревянная нога, – говорит внук.
– Деревянная нога, – киваю я, – да, деревянная. Пуля вот тута зашла.
Внук убегает, а я сижу, вспоминаю, как и куда зашла пуля. И вышла ли? Я тогда так и не сообразил, вышла пуля или нет. Может быть, до сих пор сидит. Хотя, скорее всего, вытащили. Крупнокалиберная была, пуля-то.
– Деревянная нога! – кричит внук.
Ему нечего делать, обежит вокруг, увидит деда, а потом про ногу мне сообщает. Я уже не реагирую, потому что в день я слышу про ногу раз по пятьдесят. Пуля-то, хорошая была. А может быть, плохая. Хотя, чего уж сейчас. Если бы не пуля, внук-то сейчас не бегал бы тут. Пуля, госпиталь, медсестра. Все предопределила пуля. Вот, сейчас еще колбочку, а потом поплачу.
Жена-то моя, будущая, после войны недолго сестрой работала. Пошла учиться на химика, заочно закончила институт. Вот у неё и колбы. Вся кладовка в этих колбах. Раньше-то я сам вино ставил. А вот третий год с головой плохо стало.
– Деревянная нога! – кричит внук.
Громко кричит, пронзительно.
Да, деревянная. Киваю, да, мол, из дерева. А ты что думал? Если бы не было у меня деревянной ноги, не родился бы ты на этот свет. Хотя, если уж говорить о ноге, то она не вся деревянная. Часть из пластмассы, но объяснять не буду, говорю я плохо, нет уже сил.
Раньше-то, бывало, мог крикнуть. Вот была у меня дочь, я ее в строгости воспитывал. Не порол, но окрика боялась. Сейчас не боится. Всегда так в жизни, сначала боятся, а потом смелеют. Жалко так жизнь-то, жалко, чего уж тут. Годы это не богатство, годы это наказание.
Грядет мой последний час, он уже скоро, колба выпадет из руки, откатится от кресла. Колба, колбочка… Дочку-то попроси, не принесет, а супруги моей уж нет, год как померла, а то и три. Посплю, немного посплю, а когда проснусь, колбочку бы. Новую колбочку. Я бы с ней день и прожил, а там ночью поспал, да покемарил.
– Деревянная нога!
Нога-то не живая, это верно. Нога деревянная. Я и сам уже как дерево, стар, вот и руки как сучья, а голова как пенек. И ни росточка, лысина, да и то не лысина, а пятнистая неровная поверхность, будто на Луне. Внук-то знает, что у меня голова такая, иногда не только деревянной ногой зовет, а еще как-нибудь. Мне не обидно, нет. Внучок мой, он умный, лысина на Луну похожа, а он то астероидом назовет, то галактикой. Какая же тут галактика, хе-хе, не галактика, сынок, совсем не галактика. Так, космическое тело. Да и не космическое совсем, а плесень одна.
– Деревянная нога! – кричит внук и, хохоча, убегает.
Быстро, не успеешь мысль одну подумать, а он уже тут: нога, да нога. Сколько мать ему наказывала, не смей так говорить, а ему смешно, удержаться не может. На галактику с астероидом я тоже не обижаюсь. Хочется ему, пусть называет. Главное, чтобы, когда попрошу, колбу мне приволок, колбу. Колба, колбочка.
Раньше-то, в магазин купишь, руки-ноги есть, пей себе в удовольствие, а сейчас, уже старый стал, память совсем плохая, сколько чего стоит, есть ли у меня деньги, не заблужусь ли, ничего не понимаю. Одна радость, из колбочки отопью, легче. Намного легче, а что мне, старику, уже осталось? Колба и все тут.
– Деревянная нога!
– Ст-то-ой! К-олбу. Колбочку.
– Колба-колбочка, колба-колбочка! – дурачится внук, – Коо-оо- лбачка! Ха-ха-ха!
– При-инеси.
Трудно мне говорить, ой трудно. Но, принесет. Он – принесет. Внук у меня золото, он для меня как волшебник, хороший внук, да. И дочка у меня хорошая, вот и сын у нее, весь в меня. Сейчас принесет, я так вот сяду, так повернусь в кресле, отопью, солнышко ярче будет, как в молодости. Покемарю.
– Деревянная нога! Вот те колбочка!
Принес, ай молодец. Волшебника Иваном зовут, плохого не назвали бы так. Весь в меня, весь дочку, папу-маму, деда-старуху, хорошие мои, хорошие. Отопью вот, отопью. А ты бегай, бегай. Деревяшкой называй, а кто я, конечно уж не стальной, и не медный, даже не пластмассовый. Деревянный я, старенький, труха – разруха.
Поднимаю бутылочку, только отпить, звякнуло. Потекло что-то по животу. Думаю, что же потекло, а в руке почему-то одно горлышко, а колбочка, моя колбочка, легкая какая-то и вина в ней нет, моя колбочка не такая стала. А внук хохочет, чего же ты хохочешь, в руках рогулька, он над рогулькой хохочет, а может и не над рогулькой.
– Была да сплыла! Сплыла!
Не над рогулькой смеется, надо мной, что колбочка разбилась. Это не гайка, не камешек, это пуля, по правому борту, будто в сердце попала, на этот раз в сердце попала, пуля-то, а сердце – колбочка моя, колбочка. Было сердце и не стало, в руках одно горлышко, как же это, я же не засну. Жить – то как, колбочка? И зачем?
– Мама сказала, астероид у тебя и так дырявый.
Как же это? Как же? Рвется все внутри, до вечера не дотяну уже, вот с колбочкой бы дотянул, а так, так не дотяну, не гайка, не камешек, а пуля… Как будто лечу я уже, вот и над креслом поднялся, а горлышко выпало, покатилось. Внучок стоит, уже не смеется, закусил губу-то, побелел. Вон и руки мои обвисли, голова на бок, глаза никуда не смотрят уже, а так-то, конечно, деревянная нога, дырявый астероид, да пустая, как колба, галактика… Колба, колбочка.
Пуля не гайка, малыш.

2005

Рассказ написан для конкурса “Рваная грелка” (осень 2005)