Мечехвост на колесиках

Маринкин отец работал моряком и часто привозил сушеную рыбу. Вот и сегодня, пришел с ночного поезда, бахнул рюкзак на дощатые половицы и широко улыбнулся. Был он похож на великана, а борода придавала морской вид. Маринка кинулась ему на грудь.
Утром Маринка позвала друга Витьку Веревкина лакомиться дарами океана. Возле скамейки стояла большая корзина, доверху наполненная вяленой рыбой. Рядом, в большом бидончике, плескалась родниковая вода.
Витька молча съел три сушеные рыбины, попил воды, а потом странно посмотрел на Маринку.
– Чего ты?
– Опрессовывать будут, – сказал Витька.
Маринка перестала жевать.
– Хорошо спал?
– Все мы спим. Как вот это вот, – Витька постучал сушеной рыбой об скамейку, – как дерево.
Маринка потрогала Витькин лоб.
– Холодный. Может, у тебя давление низкое? Отлила кровушка от головы и пошло, поехало?
– Да что ты как несушка, – поморщился Витька, – тут такое происходит, скоро ко всем подойдут и привет! Обжим, сушилка, смерть.
– Ревень не ел? Тебе ж нельзя. У тебя кислотность. Бабушка твоя говорила.
– Бабушка говорила, – проворчал Витька, – валерианы налижется, а потом говорит. Вчера спрашиваю: “хочешь куплю водки?” А она отнекивается. Потому что запрессована уже по самые гланды.
Маринка с тревогой посмотрела на Витьку и задумчиво пососала рыбу.
– Юкола, сука, – сказал Витька.
Маринка чуть не подавилась.
– Совсем что ли, долбанулся? Тебе соды надо!
– Да ничё мне не надо. Дай-ка мне вон ту рыбешку. Вон ту, которая скрипит на ветру.
Маринка растерянно заглянула в корзину и прислушалась.
– А какая скрипит?
Витька встал, подошел к корзине и зашуршал рыбками. Потом вытащил маленькую, с крыльями.
– Вот такая.
– Погоди, Витька, – виновато сказала Маринка, – с крыльями туда по ошибке попала. Ее и есть-то нельзя, наверное.
– Да какая разница. Забросил в желудок и привет!
Маринка расстроено отложила рыбу и махнула рукой проходящему мимо отцу.
– Пап, а с крыльями можно есть?
– С какими еще крыльями?
Витька неохотно показал рыбу.
– Ее лаком надо покрыть и на деревяшку! – обрадовался отец, – красиво будет. Вот, Виктор. Если бы не отломил крыло, хороший экземпляр.
– А вот, возьмите. Можно приклеить.
– О, спасибо. А есть такую не стоит, наверное. Маринка, а где лак у нас?
– А лака у нас и нет. Есть клей бэ-эф шесть. На нижней полке, в хлеву.
– Поищу, – сказал отец и ушел в дом.
Маринка улыбнулась и начала делиться новостями.
– Он долго плавал. Много видел.
– Ну, сейчас клея понюхает, отойдет.
– Дурачок!
– Ты рассказывай, рассказывай.
– Отец привез зубокола. Или как его? Короче, как насос от велосипеда, резиновый. Ногой наступать надо, понимаешь? А вместо шланга – хвост. Острый как пика.
– Какая еще пика?
– Ну, как пика. Ножик.
– Живой хоть? – поинтересовался Витька.
– Не, не живой. Залакированный. У него глазки как бусинки. Смешной такой. Погоди, я принесу.
Маринка сходила в дом и принесла дощечку, на которую было прибито животное, похожее на разрубленного ежика.
– Вот он какой. Мечехвост называется.
Витька изумленно рассматривал поделку. Такого он никогда не видел.
– Экая шняга. А оно бегает или чего? Или просто сидит?
– Я не знаю точно. По-моему, бегает. По дну бегает. Ноги там, под низом.
Витька перевернул поделку.
– И где тут ноги? Прибили к фанере, блин.
– Да у меня где-то в книжке есть про него. Там и в разрезе, и так, в море. Хочешь, принесу?
– В разрезе я уже вижу, – сказал Витька, – пес с ней, с книжкой. Я представляю. А чем он питается? Рыбой? Или кораллами?
– Спросить у папы?
– Спроси.
Маринка вскочила и убежала в дом. Через некоторое время вышла с отцом. В руках моряка была большая бутылка с клеем.
– Питается мечехвост бентосом, – сказал отец, и понюхал бутылку.
Витька вздрогнул.
– А что такое бентос?
– Бентос, это водоросли, моллюски всякие. Иди в моряки, Витька. А Маринка тебя дома ждать будет, – отец засмеялся.
Маринка аж рот открыла от таких слов.
– Меня не возьмут в моряки, у меня от качки припадки и кровь из носу идет.
Маринкин отец не нашелся чего сказать, покивал и ушел обратно в дом.
– Какие припадки? Ты о чем? Ты где и когда плавал, чтобы знать о припадках? Что я теперь отцу скажу? Что мой лучший друг припадочный? – зашипела Маринка.
– А что же, ты разве этого не видишь?
– Ты знаешь, не вижу. Ничего не вижу. Я тебя с детства знаю, и ничего такого не было ни разу.
– Обожмут за голову кегельдюзеры, сразу увидишь.
Маринка расстроено взяла рыбу из корзины.
– Нет никаких кегельдюзеров, Витька. Ты просто…
– Я заберу на денек этого мечехвоста? – перебил Витька. – Нарисовать его хочу.
– Возьми, конечно. И краски у меня есть хорошие, если что. Медняные.
– Медовые?
– Да, медовые. Мне-то они ни к чему. Я же на компьютере музыкой занимаюсь. Решила, так сказать, оставить только самое важное увлечение. Иначе всю жизнь буду как плоскодонка.
– Это тебе кто сказал? – быстро спросил Витька.
– Про что?
– Про плоскодонку.
– Сама придумала. Плоскодонки по мелкой воде плавают.
– Ты поступать будешь в этом году, что ли?
– Нет, не буду. Для себя хочу научиться. А краски ты насовсем бери, Витька.
– Не жалко?
– Не жалко. Только ты не дури в следующий раз. Я же к тебе хорошо отношусь, зачем ты так?
– Иди, Маринка, иди за… За красками!
Маринка ушла за красками, а Витька воровато огляделся и стал рыться в корзине. Летучих рыбок там больше не было, зато на самом дне корзины лежала маленькая морская звездочка.
Витька вытащил ее и положил в карман.
Рисовал Витька целый день.
Друзья предлагали сходить на станцию попить самогону, с перспективой угнать у кого-нибудь мопед и покататься по трассе, но Витька отказался. Не хотелось тратить время на всякую ерунду.
Рисовал Витька на большом листе ватмана. Краски и, правда, были хорошие. Кисточки у Витьки были сделаны из дворового пса Бобика. Изготовить их было нетрудно, всего-то надо обжать плоскогубцами кусок жести вокруг деревяшки.
Вспомнив про плоскогубцы, Витька нервно выглянул в окно.
Глаз внимательно высматривал, кого нужно обработать.
Витька знал: главное, не подходить к телевизору. Электроны из кинескопа пронзают голову и мозг светится в невидимом диапазоне частот. Глаз фиксирует свечение и докладывает дезинфекторам неба.
Витька нарисовал солнце в виде морской звезды, засовывающее желтоватые лучи в открытое окно, а мечехвоста изобразил на шести толстеньких ногах, у миски с кормом. Справа от мечехвоста на подоконнике сидела молодая женщина с лицом, которое Витька срисовал с Маринкиной фотографии. Женщина держала в руках коробку с надписью “Бентос” и пакет с молоком.
Витька долго рассматривал картину, задумчиво объедая морскую звездочку (она тоже была соленая), а потом позвал Маринку.
Маринка пришла не сразу, потому что они с отцом ходили по землянику в лес, а теперь обирали с одежды клещей, и Витька ждал, нанося последние мазки на картину.
– Ой, – сказала Маринка. – Это я, да?
– Ага.
Неужели я такой стану? – сказала Маринка.
– Если не обожмут – станешь.
– Особенно мечехвост хорошо получился. Каждую пупырышку видно.
– Я сначала хотел его прямо на доске с колесиками нарисовать. Но потом подумал, что если мечехвост на колесиках, значит должна быть веревочка идущая к твоей руке. Это придало бы ненужный смысл всему полотну. Получилось бы, вроде как ты тронутая совсем.
– Знаешь, Витка, все-таки у мечехвоста не такие ноги. Точнее, у него ног, наверное, и нету вовсе. Он на черепаху похож. И хвост почти такой же.
– Не отдирать же! И я же не ради правды рисую, а то, что хочется.
– То есть, меня тебе тоже хочется? Ну, рисовать?
Витька почесал нос и краем глаза покосился на Маринку.
– Да, нарисовал. Все-таки, наверное, с колесиками лучше бы смотрелось. Как думаешь?
– Я бы не стала. А нарисуй мне локон как в аниме, непокорный?
– На лбу?
– Ну, вот тут, чтобы бровь пересекал.
– Ладно, завтра утром покажу вторую версию. Маринка, у тебя есть что-нибудь послушать? Я спать до четырех не буду, поколдую тут.
– Есть новые диски, – сказала Маринка, – отец привез. Принести?
– Неси.
Маринка сходила домой и принесла диски. На одном из них была нарисована какая-то местность с вилами, воткнутыми прямо в песок. Витька ткнул пальцем:
– Это что?
– Это кактусы. Умиротворяющие кактусы для моряков. Им же трудно там, в море.
– А почему пустыня?
– Потому что моряки мечтают о суше, когда находятся в море, и о море, когда находятся на берегу. Потому и вилки нарисованы. Мол, трудный выбор. Это группа Muse. Вот, видишь написано.
– Песец какой-то, – пробормотал Витька. – Ладно, ты иди, Марин. Ночью, как обычно… Не забудь фонарик.
Ночью Витька доделал картину. Дорисовал дощечку и колесики, а веревочку вывел за окно.
Витька иногда думал, что жизнь – это охотничьи лыжи.
Туда – пожалуйста, а обратно никак. Если ты уже увидел на небе всё по очереди, то в следующий раз увидишь еще только более странное, и хоть головой бейся, не поможет. Это как с бабушкиными привычками советовать лечь пораньше, чем сильнее напирает, тем чаще Витька ночует в сарае, на старом изодранном диване.
В сарай Витька уходил сразу после вечерних новостей, которые не смотрел, а использовал как удобный таймер. Перед тем как уйти, Витька до одурения напивался горячего сладкого чая, а так же наполнял огромный китайский термос, чтобы на всю ночь хватило.
В сарае Витька усаживался в старое кресло, подкладывая под спину две подушки. Год назад Витька шандарахнулся с высокой осины и с тех пор ощущал себя стариком: любил уют и комфорт.
Витька сунул руку под кресло и вытащил пучок недозрелого ревеня. Конечно, в двадцать три года такие потребности уже далеко не первый звоночек, но переживать из-за этого Витька не собирался.
Первый стебель Витька съел сразу, а второй жевал долго, смотря на пляшущие столбики индикаторов. После третьего вывернул ручку громкости на полную. Иногда Витька любил попрыгать и покричать под музыку, но сегодня был не такой день. Сегодня на небе висит всевидящее око кегельдюзеров, а истеричная торжественность Muse кромсает мозг режущей кромкой мечты.
Витька вдруг вспомнил, как он познакомился с Маринкой. В первый же день, как они переехали из Антиповки сюда, в дом умершего родственника, Витька спустился к реке. У самой воды полоскала белье стройная девушка с темными волосами.
Витька тогда подошел совсем близко и ляпнул, не задумываясь:
– Не могу я на тебя спокойно смотреть!
– А как хочешь? – девушка перестала полоскать и выпрямилась.
– У тебя руки, поди, окоченели, вода-то ледяная, родниковая.
– Привыкла уже, – девушка улыбнулась. – За столько-то годов!
– Давно стираешь?
– Вот как родилась, столько и стираю.
– Мыло в холодной воде плохо промывается, да? Ну, из тряпок? Вымывается плохо, да?
– Это кто ленивый, у того плохо. А у меня хорошо.
– Все руки, поди, сбила. Эвон, как шваркаешь! Может, тебе помочь?
– Ой уж, помогальщик!
“Какая девушка, – подумал тогда Витька, – добрая, хорошая”.
– А почему тебя замуж никто не берет? – опять ляпнул Витька, продолжая невероятный диалог.
Девушка поправила челку и, обдумывая вопрос, кинематографично отвела взгляд.
– А чего это у тебя вопросы такие? Тебе-то что? А ты, почему не женишься?
– Да я-то… Ясно почему. Радиация.
– Какая еще радиация? Ты вот откуда тут взялся вообще? Подошел и зубы мне заговариваешь тут стоишь.
– Живу я с бабушкой, – сказал Витька, – недалеко. Сегодня переехали.
– А лет-то тебе сколько?
– Двадцать три.
– А твоя бабушка вот эта вот… Я видела. С сумкой шла. Сухонькая такая… Да?
– Бабушку зовут Валентина Ивановна.
– Валентина Ивановна?
– Ага.
Как потом рассказывала Маринка, она как-то слышала, что в соседней деревне живет некая Валентина, пенсионерка, которая всю жизнь проработала на ядерном ускорителе под Серпуховым, и что у нее какой-то совсем уж странный внук. И спросила:
– Так это твоя бабушка – физик-атомщик?
– Да, моя.
– На ускорителе работала?
– На ускорителе. Пузырьковую камеру обслуживала. Хочешь, на тебе женюсь? – вдруг сказал Витька.
– Ой, – удивилась девушка, – а надо оно мне, такое счастье?
– А чем не гож? Морда не кривая, все на месте. Я серьезно. Правда, про меня говорят всякое, но не в этом правда.
Девушка отжала полотенце и кинула в тазик.
– А в чем правда?
Витька задумчиво посмотрел на небо, а потом перевел взгляд на ноги девушки в красных резиновых сапожках.
– А давай сначала поцелуемся? Тогда все-все расскажу!
– Обнаглел, что ли?
– У нас тут одна пьянь, в колхозе, – сообщил Витька. – А я не пью, вообще. Курю, правда, много. Проживешь всю жизнь одна, подумай. Чем я тебе не нравлюсь? Давай поцелуемся для пробы? А там видно будет, что и как. Может, подойду еще.
– Наглый, – сказала девушка. – Очень наглый. Мы с тобой полчаса как знакомы, а уже “давай поцелуемся”! Это бабушка тебя так научила?
– Да я так. Шучу. Сколько тебе лет?
– У девушек не спрашивают.
Витька с интересом смотрел на руки девушки. От холодной воды они были бледные, а вот выше постепенно розовели, а к локтю были уже нормального цвета.
– Дай руку, – попросил Витька, – на минутку.
– Зачем тебе?
– Ну дай!
– Хм…
– Витька схватил миниатюрную руку девушки и прижал к груди.
– Ты чего это, а?
– Согреть хочу. Во, какая холодная. Заморозила руку-то.
– А ты не извращенец? – опасливо, но все-таки с иронией спросила девушка.
– Не. Какой из меня извращенец? Хочешь, правду скажу? Я никогда не держал руку женщины вот так. И вообще, не целовался даже никогда. Представь? Наверное, это очень смешно? Тебя как звать?
Девушка внимательно посмотрела в глаза Витьки.
– Марина. Ладно, спасибо тебе, отогрел, хватит. Уже согрелась, типа.
Маринка решительно выдернула руку.
– Так ты сюда пришел зачем? Невесту ищешь?
– Небось, сказали, что бабушка у меня облученная, да?
Маринка тогда промолчала, а потом подняла тазик с бельем.
– Ладно, Виктор. Бывай. Пора мне.
– Пока, Маринка.
Девушка покачала головой и пошла вверх, по дорожке.
Витька еще некоторое время сидел на лавочке, смотря на воду, а потом встал со скамейки, вытащил из кармана куртки маленький плеер, и побрел вдоль берега.
А потом они уже встретились как хорошие знакомые.
И стали дружить.
Витька выключил бум-бокс, надел сапоги, и вышел на улицу. Луна была похожа на выпуклое донышко термоса под слоем некрепкого чая. На Маринкином крыльце висело светлое полотенце, знак, что можно свистнуть и тогда она появится в длинном брезентовом плаще, словно привидение. Однажды Маринка надела старый противогаз и вышла, блестя глазницами. Витька тогда подумал, что это пришел дезинфектор с плоскогубцами и тихо осел на траву, вывалив язык набок, чем просто потряс девушку. Маринка так больше никогда не делала.
Витька свистнул.
– Куда пойдем? – спросила фигура в плаще.
– По большой дороге, а потом в воронку от снаряда.
– А в воронку зачем?
– Там тихо, и нас никто не увидит.
– Я рыбы взяла, – Маринка показала холщовый мешочек, – а воду из ручья попьем.
– Маринка, – Витька пристально посмотрел на девушку, – не обязательно всю рыбу съедать в один день! Будут и другие.
Маринка тяжело вздохнула и покраснела, впрочем, в темноте этого было не видно.
– Пойдем, Маринка. Не живем просто так, а вот будто навсегда. А ведь это правда. Сегодняшнего дня никогда уже не будет. И чтобы мы в этот день не делали, никто кроме нас не запомнит его.
Маринка повернулась и выжидающе посмотрела на друга.
– Одни на один с ними.
Витька кивнул на небо.
– Возьми рыбку, – грустно сказала Маринка, – и пойдем.
В воронке было тихо, ветер туда не задувал.
Друзья легли животами на склон воронки, и смотрели наружу, будто из окопа. Перед ними расстилалось поле, прикрытое плесневым слоем ночного тумана. Кое-где из тумана невнятно выпирали деревья, похожие на груды недозрелых коконов.
– Представь, – шепотом сказал Витька, – это поле существовало до нашего рождения. А еще раньше, вон в том лесу жил мамонт. А потом он умер, и его завалило листьями. И мамонт теперь очень глубоко внизу.
– А почему внизу?
– Тот, кто раньше жил, он всегда внизу. Так уж заведено.
Витька достал сигарету из нагрудного кармашка и клацнул зажигалкой. Он всегда покупал на станции только желтые китайские зажигалки. В них был особый, как казалось Витьке, газ. Он лучше горел на ветру, давал ровное синеватое пламя. Не то что в зеленых или красных. Возможно, темными осенними ночами газ разбавляли местные продавщицы, и делали это только с зелеными или красными зажигалками, а желтые покупали себе и своим детям.
– Зря ты столько ревеня ешь, – подумав, ответила Маринка.
– Мы живем, а он мертв. Значит, мы его победили. И находимся сверху. А на самом деле все это вранье. Жил ли ты раньше или живешь сейчас: все это неважно. Бытие, Маринка, это всё сразу. И вот эту рыбу я вовсе не побеждал, да и твой отец тоже.
– Он её поймал!
– Это сейнер ее поймал. Двигаются материки, дует ветер, корабли ловят рыбу. Природа!
– Сейнер люди построили.
– Еще скажи, что вот этот лес люди построили. Или вон ту Луну. Это все было, понимаешь? Было. Сейнеры, заводы, леса, мертвые и живые люди, все это было. Просто люди обнаглели, Маринка. Стали депутатами, министрами. В телевизор, подлецы, залезли. Порнуху запрещают, разные ограничения вводят. Вот у нас в сельпо собакам гадить запретили. А я так думаю – не тем собакам запретили! И тогда прилетели кегельдюзеры, санитары леса. Когда овца умничает, ее волк за жопу…
– Витька!
– А кегельдюзеры, это пустая начинка, облеченная в скафандры. Они возвращают истинные имена, помнишь как у этой вот, ты приносила почитать. Волшебники хе-хе, какого-то там ляда… Волшебники на взморье, угу. Эти волшебники, они на самом деле никакие не волшебники, они просто плющат головы особо умным, тем, кто телевизора наслушался. Обожмут такому голову плоскогубцами, он все и позабыл! Люди только изнутри люди. А снаружи – обычные биологические конструкции. Разобрать человека ничего не стоит. Нет в нас правды, Маринка.
– А в чем правда?
Витька постучал сушеной рыбой себя по голове.
– В древесине.
– Мы примитивные никчемные ходилки? – спросила Маринка.
– Нет ответа. Никто ничего не объясняет. И никогда не объяснит, потому что философы – тоже кули перекатные. И неважно, умен человек или глуп как осина стоеросовая. Мы все одинаковые как лягушки или пчелы. А различия, это лишь для искусственной внутренности нашего вида. Шапито, развлечение в ожидании посмертного рабства. Опилки внутри гитары за шестнадцать рублей. Никто не слышит никакой музыки, вилки там или не вилки, только еловый дух стоит окрест. А ведь на музыкальной фабрике, казалось бы, делали.
– Странный ты, Витька.
– А ведь они поют именно об этом.
– Кто они?
– Певцы с твоей пластинки. Я, правда, английского не знаю. Но, чувствую. Они тоже мучаются, боятся пустоты, смертельного ухода вниз. А все равно туда. И ты, и они, и я. Как мамонты!
Маринка пожевала рыбу.
– Да ладно! Вниз, так вниз…
Друзья замолчали.
– Маринка.
Девушка задумчиво посмотрела на друга и назло громко пососала рыбину.
– Я тут подумал. Если нам все равно потом плескаться внизу… в недрах… может быть не ждать?
– Кого?
– Может, пораньше сольемся, пока мы в своем уме? Пока наши головы еще не обделали телевизоры и не опрессовали кегельдюзеры? Твой отец добро дал.
– Он не на это добро дал!
– А в лесу?.. Вы же ходили с ним в лес. Я же догадываюсь, о чем вы там говорили. Небось, о дружбе со мной, верно? Ты рассказывала ему, что у меня нет никаких припадков. Отмазывала. Зачем это делала?
– Зачем?
– Вот, чтобы оно так было.
Витька осторожно вытащил из руки Маринки слюнявую рыбину.
– Дай-ка! Брось её! Ты уже просолилась вся! Тебя уже можно в гондолу и разгонять!
– Куда? – испугалась Маринка.
– По соляному озеру. Там ведь ровная поверхность до горизонта. Эти вот… Налижутся соли, а потом рекорды скорости устанавливают. Мир – это цирк, понимаешь? А клоунов шесть миллиардов штук. Саморазмножающийся паноптикум. Дай мне эту рыбину… я засуну… положу вот… сюда вот, на траву! Никуда она не денется!
– У тебя ноги волосатые, – пробормотала Маринка.
– Тебе их есть, что ли? Вот… Вниз пошли… К мамонту!
Сопя, друзья сползли в воронку, а туман заботливо накрыл их плесенью.
В это же самое время, один бывалый моряк вышел покурить на улицу и кто-то сильно ухватил его за голову. Ухватил собака, и… нажал.
Очухавшись, моряк долго сидел на сырой траве, трогая виски, и спрашивая у себя: “чего же это такое было?”.
И как ни странно, ему ответили. Изнутри.

август – октябрь 2004