Рассказы

В купе кроме нас никого не было: заслуга терминала АСУ “Экспресс” на региональной базе.
– Журналист статью про организацию так и не написал. Вы его убили?
Валерий Иванович отложил книгу и внимательно на меня посмотрел.
– Его никуда не дели, Коля. Он написал статью, только другую.
Не хочет говорить. Его право. Организация большая, а я еще только учусь.
– Покурю схожу.
– Помалкивай там.
По пути на базу работать запрещено. Кури и молчи. Или не кури, разминай ноги, проветривайся от вагонной духоты. Проводник попался чувствительный к мольбам замерзающих старух: градусник на электронном табло в конце коридора показывал плюс двадцать семь. Мужики влезли в огромные семейные трусы и ходили по коридору, разомлевшие и распаренные, пугая женщин.

От взрывной волны распахнулась дверца на проекторе и сотни стеклянных осколков вонзились мне в спину. Боль была настолько жгучая, что я и заорать-то не смог, повалился на колени и выпучил глаза. Вадим потом сказал, что “скорая” ехала всего семь минут. А мне показалось – вечность.
Однако обо всем по порядку.
Меня зовут Миша Иванов, мне двадцать два года, я живу в Ленинграде и работаю киномехаником в кинотеатре “Спартак”. Обитаю тут же, на Кирочной улице. Кинотеатр в восьмом доме, а мой в одиннадцатом.
В декабре прошлого, восемьдесят третьего года, в кинотеатре произвели доработку кинопроекторов. Вместо углей поставили ксеноновые лампы. Лампа удобна тем, что не надо следить за электрической дугой и менять угольные стержни. Светит себе и светит. Внутри кварцевого баллона находится газ ксенон и два вольфрамовых электрода. На электроды подается разжигающее напряжение тридцать тысяч вольт, а потом всего семьдесят, зато каких! Ток – сто пятьдесят ампер! Немудрено, что ксеноновые лампы взрываются.
– Понимаешь, – сказал как-то Вадим, наш инженер, – прогресс – палка о двух концах. Теперь думай, как бы чего не вышло.
Как в воду глядел.

Наташка вытащила из планшета лист бумаги и села на кочку.
– Осмотри сопло, а я сделаю наброски.
Я подошел к ракете. Сопло было похоже на стаканчик для карандашей.
Я поднес карманный дозиметр и увидел, как побежали цифры, сигнализируя о повышенной радиоактивности. Обычный фон около пятнадцати микрорентген, а здесь восемнадцать.
– Немного повышено! – крикнул я.
– Думаешь, ядерное топливо?
Я ничего не думал.
В скоплениях пыли всегда так. Ракета тут пятьдесят лет валяется. У меня даже фотография есть: молодой улыбающийся отец стоит возле ракеты, а рядом лукошко с грибами. Тогда это были еще другие грибы: белые, подберезовики, опята.
– Не знаю, Наташа, какое было топливо.
Я подошел и посмотрел, что она нарисовала.
– А откуда ты знаешь, что там, внутри?
У девушки дрогнули плечи, но она продолжила рисовать.
Внутри ракеты ничего нет. Да и вообще это не ракета. Мне так дед говорил, дескать, определенного вида конструкция, широта такая-то, долгота такая-то, вероятно, не совсем ракета. Или вовсе не ракета. Тогда уже придумали сироп, но не поняли, зачем.

Куры не спали.
Сначала они тихо кокали, перепихиваясь, а потом на насесте началось движение. Первая слева курица спрыгнула вниз, затем следующая, потом еще одна. Выстроившись на земляном полу в ряд, куры замерли. Последней спрыгнула старая-старая несушка, любимая курица бабушки. Hесушку звали Аврора.
– Вот что, – строго сказала Аврора, окидывая строй глазом в помутневшей от времени пленке, – слушайте меня. По данным моего сна, мы сейчас идем в лес для отправления культа.
– Что мы должны осуществить? – спросила Бригадирша, молоденькая курица с заговнённым крылом.
– Мы должны преобразоваться, – коротко ответила Аврора. – Согласно сну. Сейчас многое поменялась, небо-то, эвон какое. Hе все так просто, девчата. Hе все так просто. Что-то накатило, и жизнь уже не жизнь, и свет уже не свет, и каждое зернышко комом встает в зобу, а рубленая крапива вовсе не пьянит, не волнует душу. Потому и петух последний сдох. Hе осталось любви, понимаете?

Я тогда служил на флоте, ходил на большом противолодочном корабле, помню самолет, очередь по правому борту. Кинулся на палубу, толчок, полноги нет. К деревянной долго не мог привыкнуть. Пуля не гайка и не камешек, пуля это пуля.
– Дед – деревянная нога, – говорит внук.
– Деревянная нога, – киваю я, – да, деревянная. Пуля вот тута зашла.
Внук убегает, а я сижу, вспоминаю, как и куда зашла пуля. И вышла ли? Я тогда так и не сообразил, вышла пуля или нет. Может быть, до сих пор сидит. Хотя, скорее всего, вытащили. Крупнокалиберная была, пуля-то.
– Деревянная нога! – кричит внук.
Ему нечего делать, обежит вокруг, увидит деда, а потом про ногу мне сообщает. Я уже не реагирую, потому что в день я слышу про ногу раз по пятьдесят. Пуля-то, хорошая была. А может быть, плохая. Хотя, чего уж сейчас. Если бы не пуля, внук-то сейчас не бегал бы тут. Пуля, госпиталь, медсестра. Все предопределила пуля. Вот, сейчас еще колбочку, а потом поплачу.
Жена-то моя, будущая, после войны недолго сестрой работала. Пошла учиться на химика, заочно закончила институт. Вот у неё и колбы. Вся кладовка в этих колбах. Раньше-то я сам вино ставил. А вот третий год с головой плохо стало.
– Деревянная нога! – кричит внук.
Громко кричит, пронзительно.
Да, деревянная. Киваю, да, мол, из дерева. А ты что думал? Если бы не было у меня деревянной ноги, не родился бы ты на этот свет. Хотя, если уж говорить о ноге, то она не вся деревянная. Часть из пластмассы, но объяснять не буду, говорю я плохо, нет уже сил.
Раньше-то, бывало, мог крикнуть. Вот была у меня дочь, я ее в строгости воспитывал. Не порол, но окрика боялась. Сейчас не боится. Всегда так в жизни, сначала боятся, а потом смелеют. Жалко так жизнь-то, жалко, чего уж тут. Годы это не богатство, годы это наказание.
Грядет мой последний час, он уже скоро, колба выпадет из руки, откатится от кресла. Колба, колбочка… Дочку-то попроси, не принесет, а супруги моей уж нет, год как померла, а то и три. Посплю, немного посплю, а когда проснусь, колбочку бы. Новую колбочку. Я бы с ней день и прожил, а там ночью поспал, да покемарил.
– Деревянная нога!
Нога-то не живая, это верно. Нога деревянная. Я и сам уже как дерево, стар, вот и руки как сучья, а голова как пенек. И ни росточка, лысина, да и то не лысина, а пятнистая неровная поверхность, будто на Луне. Внук-то знает, что у меня голова такая, иногда не только деревянной ногой зовет, а еще как-нибудь. Мне не обидно, нет. Внучок мой, он умный, лысина на Луну похожа, а он то астероидом назовет, то галактикой. Какая же тут галактика, хе-хе, не галактика, сынок, совсем не галактика. Так, космическое тело. Да и не космическое совсем, а плесень одна.
– Деревянная нога! – кричит внук и, хохоча, убегает.
Быстро, не успеешь мысль одну подумать, а он уже тут: нога, да нога. Сколько мать ему наказывала, не смей так говорить, а ему смешно, удержаться не может. На галактику с астероидом я тоже не обижаюсь. Хочется ему, пусть называет. Главное, чтобы, когда попрошу, колбу мне приволок, колбу. Колба, колбочка.
Раньше-то, в магазин купишь, руки-ноги есть, пей себе в удовольствие, а сейчас, уже старый стал, память совсем плохая, сколько чего стоит, есть ли у меня деньги, не заблужусь ли, ничего не понимаю. Одна радость, из колбочки отопью, легче. Намного легче, а что мне, старику, уже осталось? Колба и все тут.
– Деревянная нога!
– Ст-то-ой! К-олбу. Колбочку.
– Колба-колбочка, колба-колбочка! – дурачится внук, – Коо-оо- лбачка! Ха-ха-ха!
– При-инеси.
Трудно мне говорить, ой трудно. Но, принесет. Он – принесет. Внук у меня золото, он для меня как волшебник, хороший внук, да. И дочка у меня хорошая, вот и сын у нее, весь в меня. Сейчас принесет, я так вот сяду, так повернусь в кресле, отопью, солнышко ярче будет, как в молодости. Покемарю.
– Деревянная нога! Вот те колбочка!
Принес, ай молодец. Волшебника Иваном зовут, плохого не назвали бы так. Весь в меня, весь дочку, папу-маму, деда-старуху, хорошие мои, хорошие. Отопью вот, отопью. А ты бегай, бегай. Деревяшкой называй, а кто я, конечно уж не стальной, и не медный, даже не пластмассовый. Деревянный я, старенький, труха – разруха.
Поднимаю бутылочку, только отпить, звякнуло. Потекло что-то по животу. Думаю, что же потекло, а в руке почему-то одно горлышко, а колбочка, моя колбочка, легкая какая-то и вина в ней нет, моя колбочка не такая стала. А внук хохочет, чего же ты хохочешь, в руках рогулька, он над рогулькой хохочет, а может и не над рогулькой.
– Была да сплыла! Сплыла!
Не над рогулькой смеется, надо мной, что колбочка разбилась. Это не гайка, не камешек, это пуля, по правому борту, будто в сердце попала, на этот раз в сердце попала, пуля-то, а сердце – колбочка моя, колбочка. Было сердце и не стало, в руках одно горлышко, как же это, я же не засну. Жить – то как, колбочка? И зачем?
– Мама сказала, астероид у тебя и так дырявый.
Как же это? Как же? Рвется все внутри, до вечера не дотяну уже, вот с колбочкой бы дотянул, а так, так не дотяну, не гайка, не камешек, а пуля… Как будто лечу я уже, вот и над креслом поднялся, а горлышко выпало, покатилось. Внучок стоит, уже не смеется, закусил губу-то, побелел. Вон и руки мои обвисли, голова на бок, глаза никуда не смотрят уже, а так-то, конечно, деревянная нога, дырявый астероид, да пустая, как колба, галактика… Колба, колбочка.
Пуля не гайка, малыш.

2005

Рассказ написан для конкурса “Рваная грелка” (осень 2005)

Маринкин отец работал моряком и часто привозил сушеную рыбу. Вот и сегодня, пришел с ночного поезда, бахнул рюкзак на дощатые половицы и широко улыбнулся. Был он похож на великана, а борода придавала морской вид. Маринка кинулась ему на грудь.
Утром Маринка позвала друга Витьку Веревкина лакомиться дарами океана. Возле скамейки стояла большая корзина, доверху наполненная вяленой рыбой. Рядом, в большом бидончике, плескалась родниковая вода.
Витька молча съел три сушеные рыбины, попил воды, а потом странно посмотрел на Маринку.
– Чего ты?
– Опрессовывать будут, – сказал Витька.
Маринка перестала жевать.
– Хорошо спал?
– Все мы спим. Как вот это вот, – Витька постучал сушеной рыбой об скамейку, – как дерево.
Маринка потрогала Витькин лоб.
– Холодный. Может, у тебя давление низкое? Отлила кровушка от головы и пошло, поехало?

– Вода, – сказал попутчик, пожилой колхозник, который вместе со мной вышел из городской электрички.
Я оглянулся. Воды нигде не было.
– Где вода?
– Весной тут вода стоит. Аккурат посреди русла талых вод шагаем!
Никакого русла я не видел, везде были только обгорелые пеньки.
– Это у вас в голове русло, – пошутил я.
Колхозник ничего не ответил, только ускорил шаг.
Через полчаса мы подошли к нормальному, уже не горелому лесу, и остановились на перекур.
– Говоришь, память у тебя плохая? – сказал колхозник, доставая папиросы из солнца “Луч”.

Однажды кот Маркус лежал на телевизоре, а Бигус сидел на диване и смотрел олимпийские соревнования.
– Гребите быстрее! – кричал Бигус.
Кот Маркус лежал на телевизоре и молчал.
– Махайте веслами, ребята! – кричал Бигус.
Маркус не реагировал, а только лежал, пристально смотря на Бигуса.
– Гребля! Гребля! Hужна хорошая гребля! – кричал Бигус, махая руками.
Тогда Маркус спрыгнул с телевизора и подошел к Бигусу.
– Чего тебе? – спросил Бигус.
Кот Маркус внимательно посмотрел на Бигуса и укусил за ногу.

– А на каком принципе работает ваша ЭВМ? – спросил я у дедушки.
– Зайцы, оне, брат, такие…
– То есть, вы хотите сказать, что обучили кроликов счету?
– Зайцы это зайцы. Погляди.
Дед вытащил за уши одного зверька из лодки и встряхнул его. Полилась вода.
– А зачем вы их мочите? – спросил я, присаживаясь на пенек от срубленного вяза.
– Кого? – удивился дед.
– Ну, зайцев, – я вынул пачку сигарет из куртки и закурил, – вы сами говорите, что они не кролики!
– Не кролики, – дедушка кивнул головой, – точно. Какие же это кролики?
Дед вытащил еще одного зайца и потряс его. Опять закапала вода.
– Дык, говорю, мочите зачем зайцев?

– Поплыла, – сказала Ульяна Матвеевна.
– Кто поплыл? – спросил я.
– Да вон, Маринка поплыла. Из Азаровки. Они в прошлом году переехали, с мамой.
Действительно, по реке плыла лодка, в которой угадывался сиреневый платочек.
– Поступать, что ли?
– Если поплыла, так сразу поступать? За солью, поди, махнула. Дело-то молодое, – вмешался пожилой старичок, до того безмолвно сидевший на рюкзаке.
– Только мы тут сидим, как идиоты, – Ульяна Матвеевна чихнула, – где ж паромщик-то? На часах уже ровно.
– А Маринка, эвон, ждать не стала, – засмеялся старичок, – махнула, чертяка, сама.
Наконец, пришел паромщик.

Пристают кораблики
Пристают кораблики
К маковке сосны

В. Шаинский

Я стоял на верхней палубе теплохода, следующего по маршруту Калуга – Юхнов.
– Река! – сказал пожилой бакенщик.
Ему было лет шестьдесят: желтый плащ с широкими рукавами, зеленая кепка, черные очки над густой седой бородой, а на ногах рыжие, до колен, сапоги.
– Да… – эхом отозвался я.
– А вот в прошлом году, – сказал бакенщик, – что было.
– А что было?
– Поплыл я бакен снимать. Сгнил он! За девяносто-то лет! Я такие снимаю. Лодка у меня новая, сын подарил. “Уфимка – 22”. У меня никогда не было, чтобы полный комплект. А тут и весла, и сиденья. Всё на месте. Только, зараза, металлическая.
– Хорошая лодка, – сказал я,- все равно.
– Гребу к бакену. Темно уже. Луна в воде отражается. И как долбануло!

Мне надо было в колхоз. Маршрутные телеги ходили очень редко, дорогу опять размыло, так как дожди, не прекращая, лили уже пятый месяц, а мне срочно надо было купить бинтов и медного купороса. Овцы здорово поободрались за летние месяцы, поранили ноги о камни. Бабка ныла вечерами, раскачиваясь, как расшатанный идол и вызывая во мне дохристианскую злобу.
– Из копытцев кровушка хлыщет, из копытцев кровушка хлыщет, хлыщет, гадина, из копытцев кровушка, а ты сидишь как пенек, ждешь незнамо чего. А чего, ждать? Сдохнут овцы-то!
Я не выдержал, поехал в колхоз.
Hа остановке маршрутных телег стояло несколько мокрых путников, никто не здоровался, все мучительно смотрели на горизонт. Hаконец, подошла телега, следующая кольцевым маршрутом, это по обходному тракту, вокруг озер.
– Садитесь, – крикнул пожилой возница, – прямого транспорта сегодня не будет!

Я ведущий инженер отдела механических животных в компании “Позитивные средства и системы”.
Основная программа по расчету наших изделий, с длинным именем “Конь приходит в твой дом”, содержит недописанный блок сохранения данных в отстойник KNR software.
Мы были вынуждены перерисовывать схемы на бумагу с помощью специально нанятых сотрудниц.
– Я сожгу офис, если вы не найдете мне хакера, – печально говорил начальник, отхлебывая беспроцентную метелицу из чайной чашки.
– Хакеры не могут взломать программу, написанную под операционную систему KNR-48, – отвечал я, – все дело в системе.
– Да?
– Дружественность интерфейса не предусматривает изменения программ. Автор разрабатывает проект, тестирует, и отсылает конечный продукт в KNR software, после чего код намертво прошивается в чипах.
– А мы причем? И наши кони?

Я всю жизнь мечтал залезть в бак автопоилки и немного посидеть там.
Однажды в сумерках мы с братом подъехали к автопоилке на велосипедах. Длинный желоб поражал воображение, мне представлялось, что коровы и овцы подходят, шумно нюхают воду, а потом медленно пьют. Это наваждение – автоматическая поилка!
Бак для воды был ржавый и огромный. Воды в нем было мало, в темном гулком пространстве копошились лягушки и звенели комары.
Мы залезли в бак. Там было здорово! Как в склепе – темно и сыро. Если, конечно, я правильно представляю себе склепы.
Мы услышали шум. Кто-то подъехал на машине к автопоилке и хлопнул дверью. Потом по стенке бака врезали чем-то металлическим. Мы испуганно зажали уши ладонями.
– Зачем вы в бак залезли? – донесся голос. – А ну, вылезайте!
Мы вылезли из бака и увидели колхозника, который отвинчивал управляющий механизм от автопоилки.
– Давай как честные пионеры! – шепнул братец. – Не дадим этому обормоту утащить совхозное дерьмо.
Я засмеялся.
Колхозник злобно посмотрел на нас, сплюнул, и продолжил выкручивать болты.
– Дяденька, – сказал братец. – Вы воруете?
– Мальчик, – ответил дяденька. – Шел бы ты, поклевал.
– Я не птица, – сказал братец. – Я пионер.
– А кто у тебя папа? Из какого сельпо? – колхозник свинтил механизм и кинул в раскрытый багажник.
– Павлик Морозов мой папа, – ответил братец.
Я даже икнул от смеха.
– Дурак ты, мальчик! – отерев лоб, ответил колхозник. Затем забрался в свой «Москвич» и уехал.
– Коровам теперь с пересохшим горлом ходить, – заметил я.
И мы опять засмеялись.

2001

Чертово озеро
Озерцо у нас непростое, с двойным дном. То есть, настоящее дно там одно, но в середине плавает слой торфа
Если нырнуть слишком глубоко, то пробьешь торф и окажешься там, откуда уже не возвращаются.
Вчера утонул Нестор, пасечник, у которого мы покупали мед. Я и думаю, как можно купаться в озере, где уже столько мертвых людей? А ведь идут и идут. Из нашей деревни, из соседней. Весело кричат, перекидывают мячики, плавают наперегонки, а там, в глубине, распухшие мертвецы! Я никогда не пойду купаться на это озеро.
Вечером, за ужином, моя двоюродная бабка сказала, разламывая хлеб:
– На кладбище синие цветы появились. Озеро “исть” хочет.