Сделай мне монстра

Пристают кораблики
Пристают кораблики
К маковке сосны

В. Шаинский

Я стоял на верхней палубе теплохода, следующего по маршруту Калуга – Юхнов.
– Река! – сказал пожилой бакенщик.
Ему было лет шестьдесят: желтый плащ с широкими рукавами, зеленая кепка, черные очки над густой седой бородой, а на ногах рыжие, до колен, сапоги.
– Да… – эхом отозвался я.
– А вот в прошлом году, – сказал бакенщик, – что было.
– А что было?
– Поплыл я бакен снимать. Сгнил он! За девяносто-то лет! Я такие снимаю. Лодка у меня новая, сын подарил. “Уфимка – 22”. У меня никогда не было, чтобы полный комплект. А тут и весла, и сиденья. Всё на месте. Только, зараза, металлическая.
– Хорошая лодка, – сказал я,- все равно.
– Гребу к бакену. Темно уже. Луна в воде отражается. И как долбануло!
– Долбануло?
– Ага, долбануло. На небе вспышка яркая, и искры повысыпались. А когда до бакена доплыл, тю! Нету! То ли затонул, то ли еще чего.
– Уплыл?
– Или уплыл, или затонул, или еще чего.
– А чего еще? – я внимательно посмотрел на бакенщика.
– Мало ли. Всяко быват.
– Что, “быват”?
– Всяко.
Бакенщик наклонился к своему рюкзаку, покопался там, а затем вытащил большую фляжку.
– Хочешь? Сам делаю, из крыжовника.
Я немного отпил вяжущего напитка.
В куртке нашлась мятая пачка “Каравеллы”.
Закурили.
– А ты из Махновки? – спросил бакенщик.
– Из Рябиново.
– Механизатор?
– В клубе работаю. Киномеханик. А сейчас какое кино? Так, дискотеку запущу и сижу себе, книги читаю. Главное, чтобы эти дебилы клуб не сожгли. А еще у меня с глазами проблема, цвета путаю.
Бакенщик кивнул.
– Бывает.
– А что с буём-то случилось?
– С бакеном? А шут его знат. Так и не нашел. А уплыть он не мог. Там якорь, знашь какой? Бетонный, пудов на десять!
Бакенщик посмотрел в темное небо.
– А якорь остался?
– Якорь тоже исчез.
– Бакен вместе с якорем исчез, получается? – спросил я.
Старик вздрогнул и внимательно посмотрел на меня.
Мы допили фляжку и опять закурили “Каравеллу”. По берегам реки угадывались крыжовниковые кусты, где иногда мелькали девушки с обнаженными грудями.
– А сильно полыхало?
– Все небо! Весла бросил, конечно. Как будто салют! Я-то из Смоленска, оттудова родом. Ты вот смеяться будешь, а тогда гиря – о-о-о! Тогда все мечтали, а у меня своя была.
– Я тоже спортом в детстве занимался. Компас дадут и в лес. А там…
– Что там? – полюбопытствовал бакенщик.
– Пирамидки, – сухо ответил я.
– Пирамидки?
– Угу. Три палки бумагой обтянутые. И карандашик на проволочке. Ты должен найти пирамидку и посмотреть, какое слово на ней написано. И вот этим вот карандашиком… Бывало, всю морду об елки расшибешь, а найдешь пирамидку – ногами её! Чтобы конкурентов с толку сбить. Иногда до ночи искали. А у кого компас не на спирту…
Я с досадой плюнул в воду.
– Не на спирту? – переспросил бакенщик.
– Чтоб стрелка не колебалась. А иначе – хрен ты оттудова выйдешь.
– А я, спортсменом так и не стал. Но, салют, салют помню! Как вдарит! Мы, бывало, ловили искорки эти. Подставить ладошки под звездочку, ну какая мечта была, эх!
Бакенщик снял кепку и показал бурое пятно на голове.
– От так вот.
Мы помолчали. Я порылся у себя в сумке и вытащил бутылку “Мщраницы”.
– Смоленского разлива.
– Не откажусь.
Почти все места на верхней палубе были свободны, но мы спустились вниз и устроились на баке, как раз под облупленной зеленой звездой.
Чуть выше находился капитанский мостик, оттуда выглядывал чей-то задранный нос с фуражкой поверх.
– А вот расскажу, – сказал я, – тоже странную историю. Правда, давно это было. Я еще в школе учился.
Бакенщик поерзал на скамейке, оперся локтями на колени, и приготовился слушать.
– У нас каникулы были. Сижу дома, смотрю телевизор. Как раз фильм показывали, про Калле – сыщика. Не видали?
– Не, нет у меня телевизора.
– Ну, такой фильм… Старый. Может быть польский, а может быть венгерский. Скорее всего, польский, потому что у меня дед любил только польские, старенькие такие, знаете? Но, может и не польское, я уж не помню толком. Там момент был, когда сироты шагают по мостовой. И песню орут. И так я ненавидел эту песню, ну рабская какая-то, что ли? Вот я раздурачился, разозлился, стал по комнате шагать, ну, как сироты эти. И даже на пол упал, от дури. Лежу, от смеха корчусь. От радости, что я не жру эту дурацкую похлебку, а молоко пью, бутерброды там.
– Интересное кино, – засмеялся бакенщик.
– Лежу и, вдруг, р-раз, телефон зазвонил. А телефон у нас тоже, то ли польский, то ли венгерский. Черный такой, знаете? Дед, бывало, позвонит, позвонит, а потом на кухне коньячок пьет. Ну, ему оттуда тоже разок брякнули. Бабушка долго плакала, пока и ей не позвонили. Тогда у меня комната отдельная появилась. Ложки-вилки фамильные, комод, гамак свой… А потом, перестройка грянула, оказалось, что сироты правильно похлебку жрали. А мы – неправильно. Молоко там, бутерброды. И что они хоть по мостовой ходили, а мы вовсе, ну, застой. А телефон потом разбили.
– Нет у меня телефона! – нервно сказал бакенщик.
– Я встаю с пола и снимаю трубку. А там наша директриса! И голос у нее зловещий-зловещий! И говорит, значит:
– “Ты почему не на ёлке?”
– На елке? – почесал переносицу бакенщик.
– Ага. Мне с перепугу показалось, что я должен быть на елке! Она так это сказала… Мол, я на елке должен быть. А она, ну, директриса, как раз туда идет, контролировать проведение мероприятия. И говорит, чтобы я немедленно шел на елку. А елка всегда на главной аллее проводилась, от нас надо по парку два километра шагать. Снег везде и тропинка узенькая. Иду я, а навстречу Сашка Одинцов. Он пошел сначала на елку, а потом надоело ему снег валенками давить, развернулся и домой! И встретились мы. Я тоже решил назад, да как назло – директриса по тропинке идет!
– “А вы почему не на елке? Ну-ка, на елку!”
– Представляете?
– Еще наливать? – спросил бакенщик.
– Само собой. Кончится, в буфете еще возьмем. Все равно я в городе ничего не купил, сунулся в магазин, а там карантин. Или это товар такой. Не понимаю я новшеств этих. Психическая мода какая-то, или и, правда, вымираем. Коробочки, а открыть, понюхать – не дают. И мне так противно стало, думаю, да пошли они. Что там такое есть, что в нашем сельмаге нет? И вот, пришли мы на елку. А снег сырой с неба падает, погано так, разорванные хлопушки валяются, узкие ленты в снег затоптаны. И нет никого. Директриса говорит: “Погодите, я сейчас узнаю в чем дело”. И ушла. И вдруг, из громкоговорителя музыка как заиграла! Кораблики, кораблики, плывут, мол, кораблики. Страшная, блин, как собака! Помните, песенка такая была?
– Нет у меня проигрывателя, – сказал бакенщик.
– Шаинский, поди. Мы стоим, оглядываемся, а вокруг никого, будто вымерли. Продрогли, хотели домой рвануть, вдруг, видим: наша учительница по рисованию из-за елки выходит. У неё шапочка такая, колпачком. И бусинки. По кругу вата наклеена. А из-под пальто – наряд снегурочий торчит. Идет медленно-медленно. Мы испугались, до ужаса. Думали, ее избил кто-нибудь. А она к нам подошла и говорит: “Мальчики, сделайте мне монстра”.
Бакенщик покачал головой.
– Одинцов аж присел, а меня как будто холодом обдало. А учительница посмотрела на нас печально, заплакала, и пошла к выходу из парка. Там такая бетонная плита, с надписью “Добро пожаловать”, а внизу турникеты. А плита – словно трамплин. И если продолжить взгляд и прыгнуть – небо видно. А на небе – разноцветные кораблики!
– Кто там? – удивился бакенщик.
– Кораблики! Словно из полиэтиленовых мешков настригли. Разноцветных. Я на верхушку елки посмотрел, а там… А потом директриса, наконец, пришла. И говорит нам: “Не будет у нас больше елки, ребята”.
– Что-то уж вообще, – сказал бакенщик, протягивая стаканчик.
Мы выпили.
Навстречу неслась река, ветер шумел в голове, а пустой стаканчик норовил вырваться из рук.
– А потом математичка наша, Вера Алексеевна, подошла. Я её любил, ну, в смысле из всех она самая нормальная была. Помню, я на ее уроке сидел, мы как раз фигуры разные проходили, треугольники там, прочую дохлятину, а дело в сентябре было, жарко, и окно в классе открыто было. А на улице музыка какая-то играла, я сидел и слушал. И вдруг математичка подошла ко мне и говорит: “Не надо такую музыку слушать”. Представляете? И окно на две щеколды закрыла.
– Почему? – спросил бакенщик.
– Я сразу и не понял, почему. А потом подумал и сообразил: музыка-то, похоронная была. Вот если бы не сказала, мол, “не надо слушать”, я бы никогда не догадался. Сами посудите. В нашей жизни все так. Пока мы живем сами по себе, как животные, у нас с головой все в порядке. А как начнут грузить по полной, ну, негативом реальности, так песец. И жить неохота.
– А дальше что?
– Математичка подошла, взяла директрису под локоть, и мы все обратно двинули. По парку. Мы с Сашкой впереди, а они сзади. Я обернулся, а у директрисы слезы по лицу текут. Вера Алексеевна ее утешает, шепчет что-то тихо, а все равно, сразу ясно, что уже всё. Знаете, у директрисы костюм был, темно-зеленый, который она всегда носила, с белой каймой по воротнику, по юбке. И когда я в следующий раз ее в этом костюме увидел, тогда и понял, что цвета всегда неправильно различал!
– А как понял?
– Трудно сказать. Как и с музыкой. Пока все хорошо, мы думаем, что это так и есть. А когда научат, так сразу глазки распахнем, и будет вместо солнышка – ультрафиолетом в лицо. У вас ведь тоже, на голове, вон…
Бакенщик тяжело вздохнул.
– Директриса знала, что надо нам на елку, обязательно надо! Ведь на елке, вы же знаете… Символ. А символ – это идея. А если по горизонтали колодами шлепать – это уже благополучие, а не идея. Это проще. А Одинцов через месяц с ума сошел. Стал в коридоре, в углу, и плачет. Он хотел туда, туда, где реют флаги на корабликах. Верил. Потому и на елку не хотел, чувствовал, что не нужно сегодня. То есть, он вертикальным был. А те, которые всегда по горизонту ориентируются, это мы вот, все… Водку жрем, не видим ничего. Хотя водку-то, как раз потому и жрем, чтобы попытаться встать хоть разок. Только потом еще хуже. Вот Одинцова и привязали, сами знаете кто… Видели фильм? Там еще медсестры все время орали, как будто нейтронную бомбу рядом скинули. Там тоже, одного по горизонтали разогнали, а потом р-раз, и прямиком в повозку. Машина даже на повороте накренилась, от усердия. Так и Одинцов.
Я присвистнул и начертил в воздухе горизонтальную черту.
– Чтобы флаги не достал. Ему бы с трамплина и туда, к своим идти.
– А что на елке-то было? Посмотрел и что? – спросил бакенщик, вытирая заслезившиеся от встречного ветра глаза.
– Бакен. Я увидел там бакен. И плыли кораблики, все в одну сторону – к елке! К самой макушке.
Бакенщик вздрогнул и трясущейся рукой стал разливать водку в стаканчики.

2003